На протяжении десятков лет сага «Прядь об Эймунде Хрингссоне» вызывала у историков огромный интерес, не пропал он у отечественных исследователей и в настоящее время, так как действие происходит в Гардарики, и главным содержанием саги является вражда двух исторических персонажей — братьев Ярислейфа (Jarisleifr) и Бурислейфа (Burisleifr). Считается, что здесь речь идет о великом князе киевском Ярославе Мудром (978–1054) и его брате, князе туровском и киевском Святополке Окаянном (980–1019). Хотя сразу бросается в глаза такое разночтение в именах русских братьев-князей, но, судя по тем событиям, которые описываются в саге, и как считают историки, вероятней всего в ней говорится о Святополке I. Хотя у авторов книги сомнения существуют, мы полагаем, что скандинавские писатели запечатлели в саге фрагменты борьбы между братьями Ярославом Мудрым и князем Борисом, а не со Святополком.

Но как гласит официальная история, после гибели трех братьев от руки своего старшего брата Святополка, Ярослав Мудрый решил изгнать его из Руси. В это время в Гардарики находился герой саги Эймунд со своим войском норманнов.

Этому появлению скандинавов в Новгородском княжестве предшествовал ряд событий. Эймунд был выходцем из королевской семьи. Его отец Хринг, праправнук Харальда Прекрасноволосого, когда-то управлял в Норвегии в Уппланде областью под названием Хрингарики. Этим же регионом позднее стал править Сигурд Свинья, женатый на Асте — матери будущего норвежского короля Олафа Святого.

Эймунд и Олаф Харальдссон, являясь побратимами, с детства очень дружили. Когда юный Олаф пошел в первый боевой викингский поход, то его сопровождал Эймунд. Шефствовал над юными вояками их троюродный дядя по имени Рагнар, тоже из рода Харальда Прекрасноволосого. Потом пути побратимов разошлись. Олаф вернулся в Норвегию и захватил власть над всей страной, уничтожив при этом несколько конунгов, других же выслал за пределы своего государства. В их числе оказались отец и брат Эймунда. Его же второго брата по имени Рёрик Олаф ослепил и сослал в Гренландию.

Немного спустя на родину вернулись из викингских походов овеянные славой Эймунд и Рагнар со множеством кораблей. Узнав о событиях, потрясших Норвегию и о несчастной судьбе своих родственников, Эймунд не стал враждовать с побратимом, а принял решение покинуть страну. Соратникам по викингским походам он так объяснил причину своего отъезда: «Я слышал о смерти Валъдимара конунга с востока из Гардарики, и эти владения держат теперь трое сыновей его, славнейшие мужи. Он наделил их не совсем поровну — одному теперь досталось больше, чем тем двум. И зовется Бурицлейв тот, который получил большую долю отцовского наследия, и он — старший из них. Другого зовут Ярицлейв, а третьего Вартилав. Бурицлейв держит Кэнугард, а это — лучшее княжество во всем Гардарики. Ярицлейв держит Хольмгард, а третий — Палтескью и всю область, что сюда принадлежит. Теперь у них разлад из-за владений, и всех более недоволен тот, чья доля по разделу больше и лучше: он видит урон своей власти в том, что его владения меньше отцовских, и считает, что он потому ниже своих предков. И пришло мне теперь на мысль, если вы согласны отправиться туда и побывать у каждого из этих конунгов, а больше у тех, которые хотят держать свои владения и довольствоваться тем, чем наделил их отец. Для нас это будет хорошо — добудем и богатство, и почесть». («Прядь об Эймунде Хрингссоне», перевод Е. А. Рыдзевской.)

Действительно, по летописным сведениям 15 июля 1015 года в селе Берестове под Киевом скончался великий князь киевский (Кэнугарда) Владимир Святославович (конунг Вальдимар), и среди его сыновей сразу начались разлады. Конунга Бурислейфа почти все исследователи традиционно отождествляют со Святополком Владимировичем (Окаянным), князем туровским, великим князем киевским (1015–1019). Повторим, у авторов этой книги есть иное суждение. Под Ярислейфом, несомненно, надо понимать князя новгородского (Хольмгарда) и князя киевского (1019–1054) Ярослава Владимировича Мудрого, а под Вартилавом, по мнению большинства исследователей, — полоцкого князя (Пальтескьи) Брячислава Изяславича (умер в 1044 г.).

Вероятно, в конце лета или осенью 1015 года норманны, а их насчитывалось около 600 человек, под водительством Эймунда направились в Гардарики на службу к русским князям, чтобы заработать богатство и славу.

По прибытии в Новгород (Хольмгард) норманны были с честью, как люди, принадлежащие к королевскому роду, приняты князем Ярославом Мудрым. Не забывайте, что Эймунд был потомком норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого. Стоит отметить, что в это время Ярослав находился уже в родственных отношениях со шведским королем Олафом Шётконунгом (правил с 995 по 1022 г.) — он женился на его дочери Ингигерд.

При заключении договора с Ярославом Эймунд предложил свои услуги по участию в сражениях с Бурислейфом. При этом сразу оговаривались условия проживания и оплата норманнов на службе у новгородского князя: золото, серебро, хорошая одежда, обязательное предоставление отдельного дома. Договор обычно заключался на 12 месяцев. Оплата производилась по числу дружинников и зависела от положения каждого в наемном войске, годовой гонорар исчислялся, как правило, в эйрир (около 27 грамм) серебра. Сверх этого Эймунд попросил еще половину эйрира каждому рулевому корабля. Когда Ярослав отказал ему, норманн пошел на уступку и потребовал заплатить мехами бобров и соболей. На этом и сошлись русский князь и норвежский наемник.

Сразу после смерти великого князя Владимира к Ярославу прибыли люди Бурислейфа с требованиями передать ему для поборов несколько городов и волостей, близлежащих к киевскому княжеству. На что Ярослав, естественно, отказал брату и объявил посланцам, что будет защищать свои владения в случае нападения, и сразу стал собирать войско.

Тогда оба конунга Гардарики созвали своих людей и встретились, как повествует сага, у речки с большим лесом. Простояв четыре дня в полной боевой готовности, братья все же решились на битву. К тому времени варяги зашли с тыла, и рать Бурислейфа была сломлена, его люди разбежались по полю. Пронесся слух, что сам Бурислейф убит, Ярослав взял огромную добычу после битвы. По мнению отечественных историков, это сражение произошло поздней осенью 1015 года у городка Любеча.

Хотя никто не видел мертвым Бурислейфа — Святополка, однако все говорили, что он погиб в том бою. Но это были непроверенные слухи. На самом же деле Бурислейф бежал и зимой стал собирать новое войско.

Успокоенный Ярослав правил своими княжествами, как гласит сага, «по совету и разуму Эймунда конунга». Норманны были в большой чести и уважении у великого князя Ярослава. Однако пришло время платить норманнскому войску за услуги по защите княжества, да и слишком уверил русский князь, думая, что началась спокойная мирная жизнь, и решил отказаться от услуг скандинавов. Оказалось — рано.

«Конунг (Ярослав) сказал: «По мне лучше тогда порвать наш договор». — «Это в твоей власти, — говорит Эймунд конунг, — но знаете ли вы, наверное, что Бурицлав умер?» — «Думаю, что это правда», — говорит конунг. Эймунд спросил: «Его, верно, похоронили с пышностью, но где его могила?» Конунг отвечал: «Этого мы, наверное, не знаем». Эймунд сказал: «Подобает, господин, вашему высокому достоинству знать о вашем брате, таком же знатном, как вы, — где он положен. Но я подозреваю, что ваши воины неверно сказали, и нет еще верных вестей об этом деле». Конунг сказал: «Что же такое вы знаете, что было бы вернее и чему мы могли бы больше поверить?». Эймунд отвечает: «Мне говорили, что Бурицлав конунг жил в Биармаланде зимой, и узнали мы, наверное, что он собирает против тебя великое множество людей, и это вернее» («Прядь об Эймунде Хрингссоне», перевод Е. А. Рыдзевской).

Получив такое известие, Ярослав тут же нашел деньги и заключил с норманнами договор о сотрудничестве еще на двенадцать месяцев. Сразу стали укреплять город. Затем Ярослав приказал вывести всех женщин на городские стены со своими драгоценностями и насадить на шесты толстые золотые кольца и парчу, тканную золотом, чтобы их было далеко видно. Посчитав, что биармы очень жадны до драгоценностей, князь был уверен, что они обязательно нападут на город. Бурислейф вышел со своей ратью к городу, биармыпошли в атаку и, не заметив глубокого рва перед стенами из-за выставленного на обозрение золота, часть их обрушилась в него и погибла.

Собрав остатки войска, биармы снова пошли на приступ городских стен и, несмотря на большие потери, ворвались внутрь города. Когда Эймунд с большим отрядом увидел, что биармы уже вошли в город (тут как обычно во всех скандинавских сагах, герои которых никогда не знают горечь поражения), он разгромил нападавшее войско: «И побежали из города все бьярмы, которые еще уцелели, и бежит теперь Бурислейф конунг с большой потерей людей. А Эймунд и его люди гнались за беглецами до леса и убили знаменщика конунга, и снова был слух, что конунг пал…»

В свое время между исследователями возник спор, где же Бурислейф мог собрать свое новое войско для борьбы с братом. По мнению некоторых ученых, под биармийцами здесь надо понимать печенегов, так как первые, якобы, являются вымыслом автора саги, который был больше знаком с биармами, чем с печенегами. Однако с этим заявлением трудно согласиться, печенеги, представлявшие собой объединения тюркских племен, были скотоводами-кочевниками и располагались не на севере и даже не на северо-востоке нынешней России, а больше на юге или юго-востоке, в приволжских степях, поэтому, как справедливо заметила знаток скандинавских саг Т. Н. Джаксон, биармийцев никак не следует отождествлять с печенегами. (Причем далее в саге действительно говорится уже о тюркских племенах, которых призвал Бурислейф для борьбы с Ярославом.) Составители саги знали, что Бурислейф сбежал в какие-то отдаленные земли, а для них территорией, граничившей с Гардарики, выступала как раз Биармия. О. И. Сенковский тоже был твердо уверен, что «Святополк ушел к Северу, к финским племенам, обитавшим в той стороне, частью в земледельческом, частью в кочевом состоянии. <…> Печенеги у нас и бярмийцы у норманнов нередко означали разные поколения, обитавшие в восточной России, которые теперь ученым образом называем мы финским».

Прошел год, и Эймунд снова обратился к новгородскому князю выплатить им жалованье. Получив отказ, норманн стал угрожать ему, что перейдет на службу к другому князю. Причем он намекнул Ярославу, что никто не сказал ему, где похоронен Бурислейф. И добавил, что его верные люди сообщили, что старший брат князя жив, находится вТюркланде и собирает войско из тюрков и «многих других злых народов», значительно сильнее предыдущего. Более того, Бурислейф намерен отказаться от христианства, а Гардарики после победы готов поделить между этими «злыми народами». Эймунд добавил, что если не прекратить окончательно эти раздоры, то княжеству Ярослава все время будет угрожать опасность, и спросил его, если они доберутся до Бурислейфа, убить его или оставить в живых. На что Ярослав ответил:

«Не стану я ни побуждать людей к бою с Бурислейфом конунгом, ни винить, если он будет убит». Тем самым, подписал ему смертный приговор.

Вскоре пронесся слух, что конунг Бурислейф снова «вошел в Гардарик с огромною ратию и многими злыми народами». Эймунд со своим родственником Рагнаром и десятью варягами направились ему навстречу. В лесу, когда наступила ночь, они подкрались к шатру Бурислейфа, где тот отдыхал, и как сообщает сага: «Эймунд еще с вечера тщательно затвердил в памяти то место, где конунг спит в своей палатке: он двинулся туда и быстрыми ударами нанес смерть ему и многим другим. Достав Бурислейфову голову в свои руки, он пустился бежать в лес, — мужи его за ним, — и их не отыскали. Оставшиеся в живых Бурислейфовы мужи были поражены ужасным испугом от этого страшного приключения, а Эймунд со своими людьми ускакали прочь. Они прибыли домой утром, очень рано, и пошли прямо в присутствие конунга Ярислейфа, которому, наконец, донесли с достоверностью о кончине конунга Бурислейфа» (Эймундова сага, перевод О. Н. Сенковского).

Увидев голову брата, Ярослав покраснел и ответил норманнам, если они так поспешили сделать это, теперь пускай позаботятся о его погребении. Когда норманны вернулись к стану Бурислейфова войска, то оказалось, что его наемники быстро разошлись, узнав о смерти своего предводителя. Эймунд нашел тело князя на просеке, вокруг не было ни одного человека. Они обрядили его, приложили голову к телу и повезли домой. После похорон старшего брата Ярославу Мудрому перешло все киевское княжество, а народ дал клятву верно служить ему.

 

Абсолютно был прав первый переводчик этой саги О. Н. Сенковский в том, когда в свое время призывал исследователей обратить серьезное внимание на содержание «Саги об Эймунде». Действительно, ученые давно заметили несоответствие некоторых событий, описанных в наших летописях и указанной скандинавской саге. Кроме того, историков смутило то обстоятельство, что брата Ярослава зовут Бурислейф, никак не похожее на имя Святополка. В Бурислейфе можно скорее узнать искаженное скандинавами имя Бориса — Борислава, старшего брата Ярослава и Святополка. Тогда получается, что Ярослав воевал не со Святополком, а с Борисом?

А что же говорят нам отечественные историки об упомянутых персонажах этой саги? Татищев пишет, что в 1010 году великий князь Владимир роздал во владения своим сыновьям следующие города: Ярославу — Новгород, Борису — Ростов, бывшую вотчину Ярослава, Глебу — Муром, бывшую вотчину Бориса, который, подчеркнул Татищев, «пребывал при отце неотлучно». А о Святополке историк пока не упомянул, сообщение о нем появится чуть позднее.

В 1014 году киевский князь Владимир решил отправить войско в воспитательных целях на окончательно отбившегося от рук сына Ярослава, восседавшего в Великом Новгороде, из-за непослушания и отказа платить отцу ежегодную дань в размере 3000 гривен. Но к тому времени Владимир, обиженный сыном, заболел и отказался от своей затеи. Убоявшись нападения отца, Ярослав именно тогда послал своих людей к варягам за подмогой, и те не замедлили явиться в Новгород с большим войском, как упоминается в саге об Эймунде.

Кроме болезни Владимира, выдвижению карательного войска из Киева помешало еще одно обстоятельство: в 1015 году на Русь пошли печенеги, и надо было защищать киевскую землю. Владимир послал против них войско под водительством сына Бориса. Но вскоре, не справившись с недугом, великий князь Владимир умирает в возрасте 67 лет.

Как пишет Татищев, в это же время Святополк находился в Киеве по своим делам. Именно он предотвратил попытку княжеского окружения скрыть факт смерти Владимира: те, завернув тело в ковер, вынесли на улицу и положили около церкви, не сказав, кто там лежит. Узнав о таком издевательстве над покойным, Святополк приказал привезти тело в Киев и установить его в церкви святой Богородицы, которую Владимир сам построил.

Далее Татищев сообщает, что Святополк якобы захотел овладеть Киевом в отсутствие брата Бориса, зная о том, что Владимир завещал тому весь город «со всею принадлежащею к нему областию». Борис же, не найдя почему-то внезапно исчезнувших печенегов, повернул обратно домой и по дороге, получив известие о смерти отца, «весьма опечалился и большую часть войска распустил». Затем, как повествует историк, Святополк решил избавиться от брата, подослав к нему наемных убийц. Якобы, он сказал им: «Убейте Бориса, чтоб никто не сведал». Наемники немедля собрались и отправились навстречу Борису, у которого уже не было войска. Его шатер стоял на берегу реки Ольты.

И тут в летописях начинается что-то непонятное и мало объяснимое с точки зрения логики. Один из подручных Бориса предупредил его, что пришли наемные убийцы и хотят его погубить. Но, что удивительно, тот смиренно помолился и лег в постель. Естественно, подосланные убийцы, не встретив достойного отпора, быстро окружили шатер и закололи Бориса, а заодно умертвили его слуг. Затем Бориса, оказавшегося почему-то живым, замотали в ковер и привезли в Вышгород. Святополк, якобы, узнав, что Борис жив, послал снова двух варягов добить его, которые завершили свое черное дело, проколов Бориса мечом пониже сердца. Так, ссылаясь на летописи, писал Татищев.

И все же тут есть какая-то нестыковка. Почему же Борис, смирено, как бычок, пошел под нож убийц, ведь никак не скажешь про него, что он был трусом. Причем накануне он лихо скакал со своим войском сражаться с печенегами, а тут как смиренный раб подчинился злой воле брата. Но только вот какого брата?

Большинство исследователей, да и сам Сенковский считали, что под Бурислейфом надо подразумевать Святополка. Но это неправильное суждение, в саге четко указано, что Бурислейф был старшим сыном, а Святополк считался младшим сыном (вернее даже пасынком). Это также противоречит содержанию летописей, да и нашим именитым историкам. Татищев утверждает, что Борис у князя Владимира «пребывал неотлучно», значит, все это время находился в Киеве. О Святополке он пока подозрительно умалчивает. А Ярослав стал собирать войско против князя Владимира, намереваясь дать отпор, когда тот потребовал непосильную дань и при этом Ярослав наверняка «не задыхался» от любви к своему брату Борису, занявшему сторону отца.

Что еще странно, когда Бурислейф в последний раз «вошел в Гардарик с огромною ратию и многими злыми народами», то его в шатре убивают норманны, отрезают ему голову, чтобы констатировать перед Ярославом его смерть.

Но все прекрасно знают из истории, что Святополк подобным образом не погибал и сам себя «не заказывал» летописным киллерам. Зато в древнерусских источниках, а также у Татищева и Карамзина можно найти подобную картину смерти другого великого князя — Бориса: «И се нападоша акы зверье дивии около шатра. И насунуша и копьи, и прободоша Бориса и слугу его». (1015, Лаврентьевская летопись, ПСРЛ, т.1.)

Выходит, все же о Борисе говорится в саге. Действительно, историки уже давно стали склоняться к мысли, что Бурислейф саги это не Святополк, а Борис. Тогда получается, что Бориса приказал убить прославленный летописцами в веках Ярослав Мудрый, а на бедного Святополка «навесили всех собак». Давайте разберемся, мог ли вообще Святополк воевать с Ярославом и быть убийцей своих сводных братьев.

Недавно появился полный перевод «Хроники» Титмара Мерзебургского из Саксонии, освещающей в том числе и годы правления Владимира. Его современник епископ Титмар (он работал над хроникой в 1012–1018 гг.) представил уникальные сведения о Древней Руси, имеющие огромное значение в ее изучении. Специалисты считают, что заключительная часть правления Владимира очень скупо освещена древнерусскими источниками. Все, что известно об этом периоде из «Повести временных лет», исчерпывается несколькими скудными записями, поэтому исследователям при написании истории Российского государства приходится зачастую даже импровизировать. Не избежали этого, кажется, и наши известные историки Татищев и Карамзин.

А в «Хронике» Титмара из Мерзебурга сообщается следующее: «VII, 72. Идя далее в своем повествовании, я расскажу ради осуждения об образе действий короля русского Владимира. Взяв себе из Греции жену, по имени Елена, которая была просватана за Оттона III, но коварным образом отнята у него, он по ее убеждению принял святую веру, которую не украсил праведными трудами. Ведь он был без меры чувственен и свиреп, причинив изнеженным данайцам много вреда. Имея трех сыновей, он отдал в жены одному из них дочь князя Болеслава (польского князя Болеслава I. — Авт.). <…> Названный король, услышав, что сын его, подстрекаемый Болеславом, тайно готовится восстать против него, схватил его вместе с женой и названным отцом и заключил их, отдельно друг от друга, под стражу. <…> VII, 73.После этого дни короля истекли, и он умер, оставив все наследство двум своим сыновьям; третий сын тогда находился в тюрьме, откуда позже, улизнув, бежал к тестю; в тюрьме, правда, осталась его жена».

Не будем останавливаться на некоторых неточностях Титмара: он неверно называет жену-гречанку Владимира Еленой вместо Анны, не знает, что у Владимира было не три сына, а двенадцать. Но стоит, конечно, обратить внимание на уникальные сведения о женитьбе младшего сына (вернее пасынка) Владимира на дочери польского короля Болеслава (позднее выясняется, что это именно Святополк), а также о его заключении в темницу вместе с женой. Этих сведений мы не найдем ни в одной древнерусской летописи.

Как видно из сообщения Титмара, после смерти Владимира наследство досталось двум братьям, и конечно не Святополку, томящемуся в темнице, а Борису и Ярославу. И наверняка из-за наследства между ними возникла борьба не на жизнь, а на смерть. Святополку же ничего не оставалось делать, как срочно бежать к своему тестю польскому королю Болеславу, оставив даже свою жену в заключении. Появился он на Руси позднее, вместе с Болеславом, только в 1018 году. А, как известно из летописей, к тому времени уже были убиты его сводные братья Борис, Глеб, Святослав. Позднее летописцы свалили всю вину на Святополка и обозвали его Окаянным, стараясь обелить Ярослава Мудрого.

В 1015 году после смерти Владимира и бегства Святополка в Польшу в Киеве утвердился Борис, опиравшийся на союз, по одной версии, с печенегами (это противоречивое утверждение, в это время, по летописным данным, он активно воевал с ними), по версии же авторов книги, — это были действительно жители неведомой страны — Биармии, обиженные на великого князя Ярослава за плату неимоверно высокой дани Новгороду. А Ярослав, в свою очередь, как уже известно, к этому времени заключил союз с варягами — выходцами из Норвегии. Между братьями началась мелсдоусобица, закончившаяся гибелью Бориса. Захватив Киев, Ярослав чувствует себя там неуверенно и после поражения на Буге в 1018 году бежит не в Киев, а в родной Новгород. Только после этого в Киеве утверждается Святополк, правивший в нем всего 11 месяцев, а затем снова изгнанный братом Ярославом.

Исследователи подметили одну странность в этой истории: спустя много десятилетий потомки Ярослава Мудрого продолжали называть своих сынов Святополками. Имя того, кто заклеймен как убийца первых русских святых, носил внук Ярослава, сын Изяслава Ярославича (скончался почти через сто лет после Окаянного тезки в 1112 г.), в той же ветви Ярославичей еще через три поколения появляется новый Святополк (умер в 1190 г.); праправнук Ярослава — потомок другого его сына, Всеволода, также носит имя «святоубийцы» (умер в 1154 г.). Только после этого Святополки исчезают из великокняжеских родословных.

Почему князья продолжали называть своих сынов именем человека, преданного летописцами анафеме? Сам Ярослав Святополка братоубийцей никогда не называл, вероятно, дали ему прозвище Окаянный не сразу, а позднее, ориентировочно с середины XII века.

По одной версии творцом легенды об Окаянном Святополке можно считать Владимира Мономаха (1053–1125), при котором игумен Сильвестр составил вторую версию «Повести временных лет», так как именно после правления Мономаха имя Святополк исчезает из княжеского именослова. Прозвище Окаянный он присвоил не брату своего деда Ярослава Мудрому, а двоюродному брату Святополку Изяславичу, поднявшему руку на родственника, двоюродного племянника теребольского князя Василька Ростиславича, ослепив его.

По другой версии, Святополк был причислен к религиозным противникам греческого духовенства, составлявшего к тому времени влиятельное большинство на Руси. Это они присвоили ему страшное прозвище Окаянный, означающее по церковным понятиям как «злой дух, нечистый, сатана». Его посчитали противником христианства, попытавшегося восстановить позиции языческой веры, кстати, в саге прямо так и говорится. Именно поэтому Святополк был задним числом дискредитирован как братоубийца и навеки проклят.

 

Но на этом история пребывания Эймунда в Гардарики не заканчивается. После описанных событий прошли лето и зима, Ярослав окончательно успокоился и перестал выплачивать варягам жалованье. Тогда Эймунд в очередной раз обратился к новгородскому князю, так как некоторые его сослуживцы уже открыто стали роптать и говорить, что, в случае чего, они расскажут о братоубийстве. Получив очередной княжеский отказ, они решили отправиться на службу к конунгу Вартилаву.

После того как они направились к своим кораблям, Эймунда окликнули княжеские люди и сообщили, что с ними на прощание хотела бы переговорить жена Ярослава. Норманн сразу учуял что-то неладное, так как не доверял дочке шведского короля. Она и ее сопровождающий сели на холме, и так рядом, чуть ли не на край плаща Эймунда, который все время не выпускал из рук меча. Княгиня стала выяснять причину столь быстрого отъезда, а затем быстро взмахнула белой перчаткой, и из ближайших кустов выскочили вооруженные люди князя. Эймунд увидел их раньше, чем они добежали до него. Он быстро вскочил, Рагнар с норманнами с судна бросился к нему на подмогу. Они быстро окружили княжеских людей, обезоружили и привели на судно. Но Эймунд решил с ними ничего не делать, чтобы окончательно не рассориться с княгиней, и отпустил на берег с миром.

Прибыв в полоцкое княжество Вартилава, норманны были приняты им очень хорошо. Они рассказали о службе у Ярослава и предупредили, зная замыслы новгородского князя, что тот готов решимости преуменьшить его владения. Узнав об этом, Вартилав заключил со скандинавскими наемниками договор с оплатой по договоренности.

Через некоторое время в Полоцк пришли гонцы от Ярослава с просьбой отдать во владения новгородского княжества несколько деревень и городов, которые лежат возле его владений. Ситуация точно такая же, какая была с киевским князем, где в роли просителя служил Бурислейф. Эймунд отсоветовал Вартилаву что-нибудь ему отдавать «жадному волку», прибавив при этом: «Будет взято еще больше, если это уступить». Послам объявили, что они готовы сражаться с Ярославом, назначили место битвы и отпустили их с миром.

После подготовки сошлись войска княжеские в назначенном месте на границе, разбили шатры и так стояли несколько дней. Вартилав стал беспокоиться и предложил атаковать противника, но варяг его отговорил, считая, что лучше принять выжидательную позицию.

В одну из ночей было ненастно и очень темно. Эймунд с Рагнаром и несколькими дружинниками зашли в тыл стана Ярослава и устроили засаду. Прошло время, и только засобирались уходить обратно, вдруг дозорный сообщил, что едут люди и среди них есть женщина. Когда верховые стали проезжать мимо невидимых в темноте норманнов, один из них незаметно ранил лошадь под женщиной, и та сразу была подхвачена на руки варягами. Это произошло так быстро, что передние ездоки ничего не заметили, они так и не смогли понять, куда исчезла женщина и, самое удивительное, быстро ускакали прочь.

Захваченной в плен женщиной оказалась жена Ярослава Ингигерд. Они привезли ее в стан Вартилава. Княгиня сразу предложила ему устроить мир между противниками, прибавив при этом, что она все равно «выше всего будет ставить Ярослава». Сразу затрубили трубы, созывая народ на собрание, где было объявлено, что будет говорить княгиня Ингигерд и «устраивать мир». Она предложила, что Ярослав «будет держать лучшую часть Гардарики — это Хольмгард (Новгороде, а Вартилав — Кэнугард (Киев), другое лучшее княжество с данями и поборами: это наполовину больше, чем у него было до сих пор. А Палтескью (Полоцк) и область, которая сюда принадлежит, получит Эймунд конунг и будет над нею конунгом, и получит все земские поборы целиком, которые сюда принадлежат». Кроме того, если у Эймунда будет наследник, то ему разрешалось передавать в правление полоцкое княжество.

За такую награду Эймунд должен охранять границы всей Гардарики, а остальные — помогать ему военной силой и всячески его поддерживать. А в заключение Ингигерд сказала: «Ярислейв конунг будет над Гардарики. Рёнгвальд ярл будет держать Альдейгьюборг (Старая Ладога) так, как держал до сих пор». На такой договор и раздел княжества, говорится в саге, согласился весь народ в стране.

После указанных событий князь Вартилав прожил, якобы, всего три года, заболел и умер. После чего Ярослав принял от него киевское княжество и правил с тех пор уже обоими до конца своей жизни. Эймунд же правил своими областями в Гардарики, не дожил до старости и умер от болезни, не оставив наследников. Когда он заболел, то передал свое княжество троюродному дяде Рагнару, что разрешили сделать Ярослав и Ингигерд. А во главе Альдейгьюборга (Старой Ладоги) был поставлен Рёнгвальд Ульвссон, двоюродный брат княгини Ингигерд, благополучно доживший до старости.

Когда норвежский конунг Олаф Святой позднее бывал в Гардарики, то всегда гостил у Рёнгвальда, и их долгие годы соединяла крепкая дружба. И все же, судя по саге, не только тесная дружба со шведским ярлом притягивала в эти места знатного конунга, а, наверняка, влекла его в эту страну умная и красивая женщина, жена Ярослава Мудрого, княгиня Ингигерд, «потому что они любили друг друга тайной любовью». Вот на такой лирической ноте заканчивается этот интересный древнескандинавский рассказ, многих сведений из которого вы никогда не найдете в наших летописях.

 

А о чем же могут поведать древнерусские летописи? Стоит сразу еще раз оговориться, что один из главных героев саги — конунг Вартилав большинством исследователей отождествляется с полоцким князем Брячиславом Изяславичем, умершим значительно позднее, не через «три зимы», как в саге, а почти через двадцать лет после указанных событий, точнее в 1044 году. Его отцом был князь Изяслав (умер в 1001 г.), брат Ярослава Мудрого, т. е. Брячислав являлся племянником и внуком великого князя киевского Владимира Красное Солнышко.

А может образ Вартилава все же является воплощением не одного, а сразу нескольких русских князей? Давайте обратимся к нашим летописям.

По летописным сведениям, после разгрома дружины Святополка Окаянного и вокняжения Ярослава в Киеве в 1019 году, в его отсутствие, через два года после описанных событий, взял Новгород князь полоцкий Брячислав Изяславич, ограбил жителей, пленил часть новгородцев и стал возвращаться в свое княжество. Однако об этом нападении на свою вотчину сразу узнал Ярослав, быстро выступил из Киева, через семь дней догнал и разбил Брячислава на берегах реки Судомы (нынешняя Псковская область). Пленники новгородские были освобождены, но Ярослав не стал мстить родственнику, а отпустил с миром в Полоцк, где тот пребывал до своей кончины. Более того, Ярослав подарил ему два города — Витебск и Усвят. Так что составитель скандинавского произведения ошибался (что нисколько не удивительно это сделать по прошествии почти двух столетий, когда была написана сага), во-первых, назвав Брячислава сыном князя Владимира, а во-вторых, что Ярослав пытался отобрать земли у князя полоцкого, а произошло-то как раз наоборот.

Но в наших летописях есть похожая, как в саге, ситуация, возникшая действительно между сыновьями Владимира, братьями Ярославом Мудрым и Мстиславом Удалым. Их отец в свое время при дележе земель между сыновьями отдал в удел Мстиславу самую дальнюю область Руси — Тмутаракань. Тому надоело прозябать на задворках становившегося Русского государства. Тогда Мстислав собрал вокруг себя войско из подвластных ему черкесов, или косагов, которых накануне успешно победил, а также из разбитых им вместе с византийским императором хазар и направился в 1023 году к днепровским берегам. Ярослава в то время не было в Киеве, но жители города не пустили его брата. Мстислав ничего не стал предпринимать, а двинулся на менее укрепленный Чернигов, который без сопротивления перешел в его руки.

B. H. Татищев приводит очень любопытное известие, касающееся взаимоотношений между двумя братьями. Перед этими событиями Мстислав посылал гонцов к Ярославу, прося у него новых земель и прибавок к своему уделу из тех, которыми тот завладел. И получил от него город Муром, «чем Мстислав, не желая быть доволен, начал войско готовить на Ярослава» из хазар и косагов. (Не правда ли, очень похоже на содержание саги).

Узнав о нападении тмутараканского князя на Киев и о захвате Чернигова, Ярослав послал своих гонцов за море пригласить варягов для оказания военной помощи. «Повесть временных лет» упоминает какого-то варяжского князя по имени Якун, воевавшего со своими дружинниками на стороне Ярослава. У варяжского предводителя на больных глазах всегда присутствовала луда, или повязка, шитая золотом, позже потерянная им на поле битвы.

Войска братьев для сражения встретились у Листвена на берегу реки Руды (недалеко от Чернигова). Во время грозы, под проливным дождем, Мстислав напал на дружину Ярослава и, несмотря на мужественный отпор варягов, сумел одолеть ее. Варяжский предводитель Якун вместе с Ярославом, остатками новгородцев и норманнов спешно ретировались в Новгород. Потеряв на поле боя свою знаменитую золотую луду, Якун с варягами вернулся домой.

Потом братья действительно замирились, в 1026 году встретились на берегу Днепра у местечка Городца, что напротив Киева, заключили союз и, как пишет Татищев, «разделили русскую землю по Днепру: Ярославу — западную, а Мстиславу — восточную стороны, и начали жить мирно и в братолюбии». Согласие двух князей сохранялось до самой смерти Мстислава в 1036 году: когда однажды он поехал на ловлю рыбы, резко занемог и скончался.

Так что доля правды есть в содержании саги. Что же касается сообщения о передаче в удел русской земли норманнам, когда Эймунду передается в управление полоцкая земля, то, по мнению Н. М. Карамзина, во времена правления Владимира и его сыновей это было обычным явлением: они могли, кому хотели, раздавать города и волости. Многие варяги получили уделы еще раньше, от Рюрика. Так супруга Игорева, приводит пример Карамзин, владела Вышегородом, а варяг Рогволод княжил в Полоцке. Может быть, о нем говорилось в саге, ведь составлялась она значительно позднее, почти два столетия разделяют от происходящих событий. Кстати, при разделе земли в 990 году великим князем Владимиром его усыновленному племяннику Святополку Окаянному достался город Туров, названный по имени варяга Тура, владевшего ранее этой землей.

Варяги, на условиях поместной системы, т. е. путем раздачи великим князем земель с селами и городами отличившимся приближенным, владели этими поместьями и получали титул князей. Дети их, заслужив милость великого князя, могли получать в наследство те же уделы, и как пишет Карамзин, «бояре Владимировы назвали Полоцк, где княжил отец Рогнедин, ее наследственным достоянием или отчиною». Рогнеда была первой женой князя Владимира, родившая Ярослава Мудрого и Мстислава Удалого, а ее отец, варяг Рогволод, владел Полоцком. Не эти ли раздачи земель Гардарики в управление норманнам запечатлены в древнеисландском произведении? Вероятней всего, о них и говорится в саге, только действующие герои из Скандинавии имеют другие имена.

 

Во времена правления великого князя Владимира (980–1015), прозванного в народе Красным Солнышком, норманны очень часто совершали походы в Гардарики, о чем можно найти подтверждение в древнеисландских сагах. В одной из них, «Саге об Олафе Трюггвасоне» повествуется о будущем норвежском конунге Олафе сыне Трюггви, правнуке основателя династии норвежских королей Харальда Прекрасноволосого, проведшего по воле случая несколько лет при дворе конунга Гардарики Вальдамара (князя Владимира Святославича). А произошло это следующим образом.

После смерти норвежского конунга Трюггви, внука Харальда Прекрасноволосого, его беременная лсена Астрид была вынуждена бежать из родных мест и укрываться на островке какого-то безымянного озера. Там и родился в 964 году мальчик по имени Олаф, будущий норвежский король. Когда наступили холода, она тайно с младенцем перебралась к своему отцу Эйрику, где провела всю зиму.

Ей приходилось скрываться от убийц мужа — конунга Харальда Серая Шкура, уже знакомого нам по походам в Биармию, и его брата Гудрёда. Но война с ярлом Хаконом помешала их дальнейшим поискам. Вскоре до братьев дошли слухи, что она беременна от Трюггви и должна родить, и они решили посоветоваться со своей матерью Гуннхильд. Та, в свою очередь, направила разведчиков разузнать, где находится опальная Астрид. Вернувшись, посланцы могли только рассказать, что, вероятней всего, она обретается у отца Эйрика.

Гуннхильд сразу отрядила тринадцать человек с предводителем по имени Хакон для захвата ребенка и приказала привести его живым и невредимым. Но слух о том, что их разыскивает Мать Конунгов, как называли Гуннхидьд, дошел быстрее, прежде чем ее вооруженный отряд достиг места, где жил отец Астрид. Она с ребенком в одну ночь была отправлена с провожатыми на запад Швеции, к старому другу Эйрика, Хакону Старому, где потом долгое время они и обитали.

Узнав, что беглянка находится в Швеции, Гуннхильд не могла успокоиться и послала снова своих людей к шведскому конунгу Эйрику, чтобы передать тому богатые подарки и заверения в дружбе. Взамен норвежские послы просили, чтобы он помог вернуть маленького Олафа в Норвегию, так как его хочет, якобы, взять на воспитание Гуннхильд. Но у них с этой затеей ничего не получилось. Как ни уговаривали Хакона Старого отдать ребенка, даже силой пытались отобрать, все же, в конце концов, им пришлось убраться восвояси, так и не получив требуемого.

Когда Олафу исполнилось три года, и понимая о том, что Гуннхильд их не оставит в покое, Астрид решила покинуть пределы Швеции. У нее был брат, по имени Сигурд, который много лет назад уехал в Гардарики и поступил на службу к конунгу Вальдамару (князю Владимиру Святославичу). Сигурд пользовался там большим почетом, поэтому она решила уехать туда, под защиту брата.

Как гласит сага, «когда они, Олаф и Астрид, пробыли два года у Хакона Старого, тогда собрал он их в путь с честью и передал их в руки тех купцов, которые собирались ехать на восток в Гарды». Когда вышли в море, на них напали прибалтийские викинги — эсты. Они захватили все добро и взяли в плен людей, часть из них убили. Потом все поделили, в том числе людей как рабов. Олаф оказался разлучен с матерью. Его, а также двух сопровождающих его людей взял к себе некий Клеркон, эст родом. Позже одного, Торольфа, из-за престарелого возраста убил, а мальчиков взял к себе и позже продал человеку, по имени Клерк, который, в свою очередь, продал их за плащ местному жителю Реасу. Стоит отметить, что жилось им у него хорошо, дядька добрый оказался.

Так и прожили они в стране эстов шесть лет, пока в этих краях не оказался Сигурд, сын Эйрика, брат Астрид. Он приехал из Хольмгарда (Новгорода) с большой пышностью и помпезностью, как посланец князя Владимира, для сбора податей. На рынке случайно приметил очень красивого паренька и понял, что он чужеземец. Сигурд окликнул его и спросил, как зовут, откуда он родом. Олаф назвал себя и рассказал, что отец его конунг Трюггви, а мать, которую он потерял, зовут Астрид. Тогда Сигурд понял, что мальчик его племянник. Он сходил к хозяину, выкупил мальчика и увез с собой в Хольмгард. Он никому не открыл происхождение Олафа и содержал его достойно, как королевского сына.

Однажды Олаф пришел на рынок и случайно увидел Клеркона, который убил воспитателя мальчика — старого Торольфа, тогда после захвата судна, когда они добирались в Гардарики. Олаф, не раздумывая схватил топор, ударил Клеркона по голове и раскроил череп. Сразу же убежал к своему дяде в дом. Поняв, какая опасность грозит мальчику, тот сразу отвел его в дом жены князя Владимира и попросил заступиться за несмышленыша. В Хольмгарде тогда существовал закон: всякий, кто беспричинно убивал человека, должен был быть сам казнен. Поэтому, следуя указанному закону, все население Новгорода стало искать мальчика для расправы. Тут стало известно, что он находится в доме жены конунга, где много вооруженной охраны. Сообщили князю, он быстро с дружиной окружил дом, чтобы воспрепятствовать самосуду. После переговоров было заключено перемирие, а затем назначена вира в качестве компенсации родным убиенного, и жена князя Владимира ее выплатила.

С тех пор он стал постоянно жить в доме великого князя. В те времена в Гардарики существовало еще одно строгое правило: королевские дети из других стран не могли жить в этой стране без специального разрешения великого князя. Поэтому Сигурд раскрыл тайну юного Олафа жене конунга, кто он по рождению и как сюда попал, и попросил, чтобы она сама все рассказала Владимиру. Она просила мужа помочь мальчику так убедительно, что он пообещал взять его под свою опеку.

Более того, как гласит сага, у Владимира мать была пророчицей, и многое, что она предсказывала, сбывалось. Она была уже в преклонном возрасте, когда однажды на первый вечер ойля ее принесли на кресле и поставили перед троном князя. И прежде чем люди стали пить, спросил конунг свою мать, не видит ли она какой угрозы, нависшей для государства или покушения на его владения. Она сказала, что не видит ничего такого, что могло бы принести вред стране или самому князю. Но видит она видение прекрасное, что родился в это время сын конунга в Нореге (Норвегии), и он будет воспитываться у него в Хольмгарде. Станет он замечательным мужем и не причинит вреда их стране, а напротив, многое даст. А затем он в молодом возрасте вернется в свою страну, завладеет ею по праву от рождения и будет норвежским конунгом, и «многим он будет спасителем в северной части мира». Но только короткое время продержится он у власти в Норвегии… Затем пророчица замолчала.

Вспомнил о далеком пророчестве матери Владимир и стал достойно, как подобает королевским детям, воспитывать его. Олафу было девять лет, когда он попал в Гардарики и провел на попечении у Вальдамара конунга еще девять лет.

Когда Олаф подрос, его стали обучать боевым искусствам: прекрасно владеть мечом и метко стрелять из лука. Князь поставил его во главе своей дружины, которую посылал для защиты своей страны. Олаф участвовал в нескольких боях и зарекомендовал себя хорошим военачальником. Потом у него самого появилась дружина. Олаф не скупился со своими людьми, был щедр и все больше завоевывал уважение. Но, как обычно, когда человек добивается чего-то в жизни, ему стали завидовать, и сразу поползли слухи, что князь и особенно его жена так благоволят чужеземцу. Доброжелатели стали нашептывать князю, что он должен остерегаться так возвышать Олафа. Причем приводили самый сильный аргумент, что никто не знает, о чем он постоянно разговаривает с княгиней, так как общаются на своем языке. А первая жена Владимира, Рогнеда (хотя в саге ее называют Аллогией), была, как известно, дочкой варяга Рогволода, при этом она наверняка не испытывала пылкой любви к своему мужу, убившему ее отца и двух братьев.

Кроме того, в те времена существовал обычай: половина боевой дружины была у жены князя, и она должна была содержать ее на свои средства, ей же принадлежали половина налогов и податей, которые собирались в стране, а вторая половина дружины — у самого великого князя. И они все время соперничали, завлекая в свою дружину лучших доблестных мужей.

В конце концов, Владимир поверил слухам, стал сдержанно и недружелюбно относиться к своему воспитаннику Олаф сразу это заметил и сказал княгине, что намерен

|…|уть Гардарики и отправиться в Северные Страны и

|…|тней к себе на родину, где отец был конунгом. И вс-

|…|около 983 года, он направил свой корабль в Восточное

|…|чтобы побыстрей попасть к родным берегам. Позднее

|…|менял свое имя, называя себя Оли из Гардарики.

Не будем останавливаться на всех перипетиях судьбы Олафа Трюггвасона, в дальнейшем он стал участником викингских походов, со своей дружиной воевал в прибалтийских странах и затем в Дании. Женился на принцессе Гейре с Земли Вендов, а после ее смерти оказался в Византии, где принял крещение.

А затем Олаф возвратился в Гардарики и, якобы, обратил великого князя и княгиню в новую христианскую веру. Этого рассказа не найти в знаменитой книге Снорри Стурлуссона «Круг земной», об этом удивительном крещении князя Владимира можно узнать из более древней одноименной саги монаха Тингейрарского монастыря Одда Сноррасона, написанной около 1190 года. Кстати, для написания своей книги Стурлуссон использовал различные источники, в том числе и саги, написанные этим монахом, при этом значительно их сокращая.

В Греции (Гиркланде) Олаф попросил одного епископа, который участвовал в его крещении, «отправиться с ним на Русию и провозгласить там имя Божие языческим народам». Священнослужитель согласился при условии, что викинг поедет вместе с ним в Северные Страны и окажет ему помощь в этом благом деле. Приехав на Русию, Олаф снова был принят очень хорошо и почетно. Находясь некоторое время там, он неустанно говорил конунгу и княгине, чтобы они поступили в соответствии с тем, что им подобает: «И много прекраснее вера, когда веруешь в истинного Бога и Творца своего, который сделал небо и землю, и все, что им сопутствует». И хотя конунг, говорится в саге, долго сопротивлялся и говорил против того, чтобы оставить свою веру и идолов (кумиров), но, в конце концов, он все же окончательно понял, что отличало ту языческую веру, которая у него была, от той, которую проповедовал Олаф. Более всего просила принять другую веру его супруга, после чего «согласился конунг и все его мужи принять Святое Крещение и правую веру, и был там крещен весь народ».

Затем Олаф отправился в Норвегию и, несмотря на упорное сопротивление народа, крестил его, и вся страна при нем стал христианской.

 

А что писали наши летописцы и историки о тех временах? Великий князь новгородский и киевский Владимир Святославич, правнук Рюрика, родился, по летописи, «от Малуши, ключницы Олжене, сестры Добрыни». Его бабушка княгиня Ольга, получившая имя в преданиях Хитрая, у церкви — Святая, в истории — Мудрая, заслуженно получила столько эпитетов. После гибели мужа Игоря при малолетнем сыне Святославе она фактически управляла Русью; при ней, по словам Н. М. Карамзина, наше древнее государство стало известно в самых отдаленных странах Европы. Она же первая приняла христианство и служила убедительным примером для Владимира в перемене веры.

Не, ее ли советам прислушивался конунг Вальдамар и, вероятно, перепутал составитель саги, называя его жену Аллогией. Может быть, это была его бабушка, княгиня Ольга, известная за пределами Руси, как очень умная, хитрая и мудрая женщина, она же одновременно могла подойти и к роли великой пророчицы конунга Гардарики. Да и имена очень схожи: Ольга — Аллогия.

За три года до появления маленького Олафа в Хольмгарде в 970 году князь Святослав Игоревич передал сыновьям в удельное правление Новгород — Владимиру, Киев — Ярополку, а Древлянскую землю — Олегу. После гибели отца от рук печенегов в 972 году между братьями сразу начались распри. Ярополк пошел войной на Олега, и тот, узнав о намерениях брата, ничего не стал предпринимать и срочно бежал в Овруч, где после сражения в панике толпой был сброшен с моста и погиб.

Когда Владимир узнал о кончине брата и захвате Древлянской земли, убоявшись Ярополка, по сообщению летописи, в 977 году «бежал за море к варягам». Ярополк без промедления воспользовался таким благоприятным исходом и поставил своих наместников управлять Новгородским княжеством.

Владимир же, как пишет Н. М. Карамзин, искал способы возврата на родину: «Два года пробыл он в древнем отечестве своих предков, в земле варяжской; участвовал, может быть, в смелых предприятиях норманнов, чьи флаги развевались на всех морях европейских и храбрость ужасала все страны от Германии до Италии; наконец-то собрал многих варягов под свои знамена и прибыл в 980 году с сей надежной дружиной в Новгород и сменил посадников Ярополковых», вернув себе власть над княжеством.

К сожалению, из летописей не узнать, в каком таком «древнем отчестве своих предков» Владимир пребывал два года, вероятно, Карамзин просто намекал на его происхождение от своего предка Рюрика, явившегося по известному приглашению новгородских словен «из-за моря».

По летописным данным, из Заморья пришел и другой варяг Рогволод, об этом выше упоминалось. Татищев утверждал, что «он родом был от пришедших князей из варягов с Рюриком». Именно к нему отправились посланцы Владимира сразу по прибытии в Новгород после вынужденного двухгодичного отсутствия, чтобы пригласить его принять участие в боевом походе против Ярополка, заодно попросить руку и сердце его красавицы дочери Рогнеды, просватанной к тому времени за Ярополка.

Получив отказ, разобиделся новгородский князь, собрал войско и пошел приступом на Полоцк, взял его, убил Рогвол да, заодно и двух его сыновей, а непокорную Рогнеду силой женил на себе.

Татищев справедливо подметил, что у Нестора в датировке нестыковка получается. Не мог Владимир жениться на Рогнеде в 980 году, а это событие могло произойти не позднее 875 года, так как, по свидетельству самого же летописца, первый сын Владимира Вышеслав родился в 976, а третий, Ярослав, в 978 году. И не исключено, размолвка между братьями могла произойти не из-за смерти Олега, которого не убивал Ярополк, а именно из-за этой женщины, в результате чего Владимир, испугавшись мести (он же силой отнял невесту у брата), сбежал на всякий случай из Новгорода «за бугор» к варягам.

Поэтому герой саги Олаф мог оказаться у Владимира в Новгороде и увидеть там княгиню не ранее 875 года или, в крайнем случае, позднее, когда новгородский князь уже вернулся «из бегов».

Что же касается летописного упоминания о походе варягов в Грецию, то это действительно произошло в 980 году. После захвата Полоцка Владимир с помощью приглашенных им варягов, а также словен, чюди и кривичей пошел брать приступом Киев. Ярополк вначале испугался и скрылся в Родне, а затем его с помощью предателя заманили в Киев, где два варяга по приказу Владимира закололи его мечами.

Варяги, считая себя основными завоевателями Киева, стали требовать у князя дань: с каждого жителя по две гривны. Однако хитрый Владимир тянул время и ничего им не выплачивал. Пытались варяги взбунтоваться, но увидели, что они в меньшинстве и стали просить князя отпустить их в Грецию, на что Владимир легко согласился, а некоторым даже выделил города в управление. Не об этих ли варягах (норманнах) упоминается в саге? Вероятно, составитель саг мог слышать рассказы о боевых походах норманнов в Гардарики во время службы у конунга Вальдамара и тем самым связать их с историей пребывания юного норвежского короля Олафа Трюггвасона на Руси.

С крещением Владимира тоже возникает много интересных ассоциаций, когда читаешь сагу. Из летописных источников хорошо известно, что поначалу Владимир был яростным язычником: в Киеве создал настоящий пантеон языческих богов, в который поместил идолов Перуна, Хорса, Стрибога и других. Но затем ему захотелось в очередной раз жениться, на этот раз на принцессе Анне, сестре византийского императора, а та была христианской веры. Заставило ли его это обстоятельство принять крещение или нет, только «Повесть временных лет» упоминает за 987–988 годы, что к нему прибыли послы-миссионеры, представители различных вероисповеданий, но Владимир почему-то выбрал именно христианство.

Так что нельзя полностью исключать того момента, что среди миссионеров мог оказаться и наш герой саги, Олаф, и действительно принять участие в крещении не только великого князя Владимира, но и его жены. Позднее, как известно, норвежский конунг прекрасно осуществил ту же миссию в родной Норвегии. А продолжателем его дела был другой Олаф, его троюродный племянник Олаф Харальдссон, прозванный в народе Святым, и он тоже бывал в Гардарики.

 

В тот год, когда погиб его отец, Харальд Гренландец, конунг в Вестфольде, а это произошло в 995 году, родился Олаф Харальдссон, будущий конунг всей Норвегии. В рассказе об Эймунде уже кратко упоминалось о родителях Олафа: его мать звали Аста, после смерти отца она вышла замуж за троюродного брата покойного, Сигурд а Свинья.

А накануне, оказавшись в Швеции, Харальд Гренландец в очередной раз стал свататься к шведской вдовой королеве Сигрид Гордой, посчитав жену Асту себе неровней. На свою беду, в тот же вечер в усадьбу Сигрид приехал еще один конунг, который тоже решил посвататься к ней. Его звали Виссавальд, и он был родом из Гардарики. Вечером того же дня она напоила гостей «до изумления», закрыла дом поплотней и приказала поджечь, а кто будет выскакивать из горящего дома, сразу убивать мечами. В ту ночь были уничтожены все гости вместе со слугами. Таким путем Сигрид Гордая решила разом отучить свататься к ней всех «мелких конунгов» из других стран.

Историки до сих пор гадают, кем мог быть этот конунг Виссавальд из Гардарики, и склоняются к мысли, что это «испорченное» имя Всеволода, сына великого князя Владимира. Хотя тут же сомневаются, есть ли зерно исторической правды в рассказе об этом Виссавальде.

Приемный отец Олафа управлял в Упланде областью под названием Хрингарики. Когда мальчику исполнилось три года, для крещения народа туда прибыл герой предыдущей саги Олаф Трюггвасон, и он становится крестным отцом малышу. Если следовать хронологии «Круга земного», это произошло в 998 году.

Когда Олафу исполнилось 12 лет, он впервые отправился в викингский поход в Данию, а затем воевал наравне со взрослыми в Швеции. После нескольких сражений в землях финнов и Ютландии оказался на службе у английского короля Адальрада (Этельреда II), а затем после его смерти в 1014 году участвовал в битвах в Испании и Франции. Выше упоминалось об этих событиях.

Осенью того же года Олаф вернулся в Норвегию. Он сразу выгнал из страны ярла Хакона Эйрикссона и объявил о своем желании отвоевать у иноземных правителей всю Норвегию и получил полную поддержку мелких конунгов из рода Харальда Прекрасноволосого. Затем он выиграл решающий бой у ярла Свейна ив 1015 году стал единовластным конунгом Норвегии.

Проиграв битву, ярл Свейн убежал сначала в Швецию к своему родственнику, конунгу Олафу Шётконунгу, а затем по его совету отправился со своим войском на восток в Гардарики и все лето там разорял и грабил селения. Неожиданно его одолела какая-то местная «пошивырка», и он благополучно скончался, не завершив грабительскую миссию до конца. В это время, как уже знаем, произошел великий разлад, разразившийся затяжной войной между сыновьями князя Владимира, почившего, напомним, в апреле 1015 года.

Если вернуться немного назад, то король Олаф Шведский точно так же «пригревал» у себя еще одного разбойника, похожего на беглеца из Норвегии. Это был Эйрик, сын покойного ярла Хакона, правившего Норвегией в течение двадцати лет до 995 года, пока того не убил собственный раб. Когда к власти пришел Олаф Трюггвасон, ярл Эйрик бежал в соседнюю страну, где был принят с большим почетом. И как отмечено в «Круге земном», перезимовав в Швеции, этот беглец весной 997 года снарядил корабли и отправился в Восточные Страны. Когда прибыл во владения Вальдамара конунга, сразу начал грабить поселения и убивать людей, сжигать и опустошать новгородские земли. Затем Эйрик поднялся по Неве до Альдейгьюборга и взял город в осаду, пока тот не сдался. Там он перебил много народа, разрушил и сжег дотла весь город. В течение пяти лет этот разбойник шастал по Гардарики и разорял страну, пока не убрался в Данию. Что интересно, археологические раскопки, проводимые учеными в 1980-х годах в Старой Ладоге, действительно подтвердили факт большого пожара в остатках древних построек из бревен, датируемых 951–995 годами.

Но вернемся к Олафу Святому. Изгнав из страны Хакона и Свейна, Олаф становится полновластным хозяином Норвегии. Естественно, его сразу же невзлюбил шведский конунг, так как лишился податей, собираемых с соседней территории. Из-за этого во время правления Олафа Харальдссона часто возникали конфликты на границе между Швецией и Норвегией. Чтобы урегулировать отношения между этими странами, Олаф отправил своих гонцов с посланием установить добрососедский мир и соблюдать границы, которые существовали со времен Олафа Трюггвасона.

Норвежский посол Хьяльти Скеггьясон, специально вызванный конунгом для переговоров из Исландии и зарекомендовавший себя отличным дипломатом, дождался, когда шведский король был в хорошем расположении духа и заговорил о порученном ему деле. Он сказал, что норвежский конунг хочет мира, кроме того, просит руки его дочери Ингигерд. Швед сразу разгневался и повелел никогда не заводить при нем таких речей, тем более о женитьбе.

Но эта умная женщина тоже настаивала, чтобы отец заключил мир с соседями. Хьяльти продолжал свое дело дипломата, он часто рассказывал Ингигерд о выдающихся качествах своего патрона, хвалил его, как только мог. А этой красивой шведке нравилось слушать об Олафе все больше и больше. Кроме того, много хорошего рассказывал о норвежском конунге ее родственник по матери, ярл Рёнгвальд Ульвссон, также заинтересованный в заключении мира. И, наконец, когда Хьяльти спросил ее, могут ли они засылать к ней сватов, Ингигерд ответила согласием.

В Упсале в 1018 году состоялся тинг (сход), и на нем было принято решение, что Ингигерд, дочь Олафа Шведского, будет выдана замуж за норвежского конунга Олафа Харальдссона.

рис 193 Фрагмент поминального камня с острова Готланд с изображением всадника.

Вероятно, для подготовки свадьбы и был отправлен на Восток известный норвежский купец по имени Гудлейк Гардарикский, о чем не забыл сообщить Стурлусон в своем «Круге земном». Гудлейк часто по торговым делам бы-

|…|разных странах, но больше всего посещал Гардари-

|…| что и получил такое прозвище. Той весной он снаря-

|…|вой корабль и собрался летом плыть в страну на Вос-

|…|.

|…|аф вызвал его к себе и сказал, что хочет заключить

|…|шение о покупке в Гардах дорогих вещей, которых

|…|можно приобрести в Норвегии. Конунг приказал дать;

|…|енег, сколько понадобится, и Гудлейк летом отпра-

|…|в Восточные Страны. По пути остановились у остро-

|…|гланд, кто-то из его людей проговорился, и несколь-

|…|телей острова узнали, что норвежцы следуют в Гарей с огромными деньгами Олафа.

|…|агополучно добравшись до Хольмгарда (Новгорода),

|…|д закупил драгоценные ткани для празднества, до-

|…| меха и роскошную столовую утварь. Осенью Гуд-

|…|отправился в обратный путь. Один викинг по имени Торгаут Заячья Губа узнал от готландцев, что везет Гудлейк, и когда тот стал пережидать шторм, Торгаут на своем боевом судне атаковал его. Естественно, этот вооруженный бродяга одержал победу, норвежский купец и многие его люди погибли. Торгаут захватил все добро и драгоценные вещи, принадлежащее конунгу, и решил их передать Олафу Шведскому.

Об этом узнал норвежский дружинник Эйвинд и сразу бросился вдогонку на своем судне за пиратом. Они догнали его, в Шведских Шхерах завязался бой, Торгаут и большинство его людей погибли, часть попрыгала в воду. Эйвинд забрал все похищенные товары, а также драгоценности, принадлежащие конунгу, в ту же осень вернулся в Норвегию и поднес их Олафу Харальдссону.

Но праздничные свадебные хлопоты оказались напрасными. Свадьба норвежского конунга и шведской принцессы по решению тинга должна была состояться той же осенью у границы между Швецией и Норвегией на восточном берегу реки Ёта-Эльф. Когда празднично одетый Олаф и сопровождающие его знатные норвежцы прибыли в установленное время, со шведской стороны никого не оказалось, Олаф Шётконунг в очередной раз не выполнил своего обещания и обманул его.

Свадьба могла сорваться не только из-за капризов шведского короля, тут была еще одна причина, причем очень серьезная. Оказывается, как впоследствии узнал Олаф от своих людей, побывавших у ярла Рёнгвальда Ульвссона, где тот сообщил норвежцам из письма Ингигерд, что к Олафу Шведскому накануне, летом или осенью 1018 года, приезжали послы конунга Ярислейфа (Ярослава Мудрого) с востока из Хольмгарда просить руки Ингигерд, дочери Олафа, конунга свеев, и, самое главное, он принял послов благосклонно и очень доброжелательно.

У ярла Рёнгвальда в то же время гостила младшая сестра Ингигерд — Астрид. Чтобы не ударить лицом в грязь, люди Олафа Святого попросили ее выйти замуж за конунга и не получили отказа. Когда из Швеции вернулись гонцы и все рассказали, Олаф выслушал, подумал и тоже согласился на этот брак. Чтобы не тянуть время, зная из предыдущего опыта, что опять все может расстроиться, тут же зимой 1019 года отправились к ярлу в Ёталанд за невестой, а в феврале они сыграли свадьбу втайне от Олафа Шведского.

На следующий год весной в Свитьод прибыли гонцы конунга Ярислейфа из Хольмгарда узнать, готов ли выполнить свое обещание шведский король. Олаф пришел к Ингигерд и завел разговор, чтобы она выполнила его желание, и вышла замуж за конунга из Гардарики. На что Ингигерд ответила, что она готова на замужество при одном условии, если Ярислейф передаст ей в виде свадебного подарка Альдейгьюборг (Старую Ладогу) и область к нему прилежащую. Гардские послы сразу согласились и от имени своего конунга заверили, что после свадьбы желание невесты будет выполнено. При этом она добавила, что ей нужно взять с собой верного человека (а это был ярл Рёнгвальд Ульвссон, ее родственник), который будет управлять подаренным городом и областью.

Получив согласие, собрав необходимое снаряжение на судно и припасы, летом 1019 года они все вместе отправились на восток в Гардарики. По прибытии сразу сыграли свадьбу, и, как сообщает «Сага об Олафе Святом», «сыновьями их были Вальдамар, Виссивалъд, Холти Смелый». Ярл Рлнгвальд получил в управление Альдейгьюборг и то ярлство, которое к нему принадлежало.

Олаф Шведский был, конечно, удовлетворен таким исходом дела. Сразу после свадьбы Олафа Святого с его дочерью Астрид он заключил с зятем мир, но через три года умер в возрасте 40 лет. В 1024 году в семье Олафа родился сын, которого назвали Магнусом.

Все это время норвежский конунг проводил христианизацию страны, подчинил Оркнейские острова. Он прилагал все силы, чтобы искоренить язычество и те древние обычаи, которые, по его мнению, противоречили христианской вере. Хотя, как указывают саги, он был человеком добродетельным и щедрым, сдержанным и немногословным, однако к язычникам он был беспощаден. Более того, он один из первых конунгов, который пытался остановить пополнение рядов викингов-пиратов. Как поведал Стурлуссон, раньше в Норвегии было заведено, что сыновья могущественных бондовотправлялись добывать себе добро на боевых кораблях и грабили как в других странах, так и внутри страны. Олаф установил мир в своей стране и запретил грабежи. Те, кто нарушал этот порядок, подвергались наказанию. По его приказу были убиты или искалечены люди, обвиненные в этих преступлениях. Но население считало такие наказания слишком жестокими, и многие, потеряв родичей, становились врагами Олафа. Назревало недовольство. Потому народ выступил против конунга, говорится в саге, что «не хотел подчиниться его справедливым приговорам, а он был скорее готов потерять звание конунга, чем поступиться справедливостью».

И самое главное, объявился претендент на норвежскую страну. Датский конунг Кнут Великий по-прежнему продолжал считать Норвегию своим наследственным владением. Поначалу, когда Олаф набирал силу, он не заикался о своих правах. Но когда несогласное население с политикой правителя, не выдержав притеснений, побежало из Норвегии, Кнут понял, что пришло его время.

В 1025 году через своих гонцов датский король высказал Олафу свои претензии. В ответ норвежский конунг заявил, что, пока жив, он будет защищать свою родину с оружием в руках и не собирается никому платить податей. Сразу же обратился к шведскому конунгу Энунду за помощью и в 1026 году заключил с ним союз. Кстати, хотим напомнить, что именно в это лето Олаф Святой отправил своего подручного, халогаландца Карли, для поездки в Биармию, вероятно, ему необходимы были дополнительно серебро, пушнина, чем так славилась эта далекая северная страна, для ведения войны с Кнутом Великим.

Но не получил Олаф поддержки в Норвегии, недовольных было больше (вспомним того же Торира Собаку), чем тех, кто хотел воевать на его стороне и, как в саге, «становилось ясно, что народ в стране больше не был верен своему конунгу». Кнут Великий воспользовался благоприятной для него ситуацией и в 1028 году, собрав войско, прибыл в Норвегию, созвал несколько тингов, где его провозгласили конунгом.

Потерпев такое сокрушительное поражение, Олаф Харальдссон в окружении верных людей по суше перебрался в Швецию, провел там весну, а когда наступило лето, раздобыл судно и засобирался в дорогу на восток, в Хольмгард, к свояку Ярислейфу.

Жену Астрид и дочь он оставил в Швеции, а Магнуса, своего сына, конунг взял с собой. Ярислейф принял свояка очень хорошо, предложил ему остаться у него и взять столько земли, сколько необходимо для содержания своих людей. Олаф с благодарностью принял приглашение и остался там жить.

Вскоре неспокойно стало на душе у Олафа, он часто предавался раздумьям о том, что же дальше делать. Ярислейф и Ингигерд предлагали конунгу насовсем остаться здесь жить, более того пообещали норвежскому конунгу передать в управление страну, которая называлась Вулгария (Vúlgáriá), якобы, являющаяся «составной частью Гардарики», причем народ там оказался некрещеный, а у Олафа был огромный опыт в этом деле. Задумался конунг над заманчивым предложением и пошел советоваться со своими людьми, но земляки сразу стали отговаривать против того, чтобы остаться в Гардарики, и убеждали своего предводителя вернуться в Норвегию. Принятию окончательного решения послужил сон, когда к нему явился Олаф, сын Трюггви, и развеял все сомнения по его возвращению на родину. Он убедил Олафа, что тот должен обязательно вернуться в Норвегию и победить своих недругов.

Когда Олаф принял решение вернуться, он сразу сказал об этом Ярислейфу и Ингигерде. Те снова стали уговаривать, что у них в стране он может получить владения, достойные конунга, просили не ехать навстречу с врагами с таким немногочисленным войском: у него тогда было около двух сотен людей. Но уже ничто не могло остановить Олафа. На прощание конунг Хольмгарда снабдил их всех лошадьми и необходимым снаряжением.

Когда Олаф собрался в путь, Ярислейф и Ингигерд проводили его с большими почестями. Своего сына Магнуса он оставил на попечение конунга Ярислейфа. Примечательны слова, произнесенные Олафом Харальдссоном, когда он передавал сына на воспитание свояку и бывшей невесте: «Думается мне, что нигде моему сыну не будет лучше, чем у конунга Ярислейфа и княгини, которую я знаю как самую выдающуюся из женщин и более чем дружелюбно расположенную ко мне». (Четыре норвежских конунга на Руси, перевод Т. Н. Джаксон.)

Олаф зимой, вероятно на лошадях, добрался до берега моря, а когда наступила весна и сошел лед, его люди стали снаряжать корабли к плаванию. Когда все было готово и подул попутный ветер, его суда от гостеприимных берегов Гардарики ушли в открытое море и взяли курс на родной Норег, где вскоре он найдет свою погибель.

Оставил ли какой след главный герой саги Олаф Харальдссон в отечественном летописании? Прежде чем остановиться на этом, укажем, что существуют другие скандинавские и латинские письменные источники, свидетельствующие о пребывании Олафа Святого на новгородской земле, которые дают, в частности, указание на присутствие в Новгороде церкви Св. Олафа.

Самым древним документом является руническая надпись XI века, найденная в Упланде, сообщающая о неком Спьяльбуде, который «умер в Холъмгарде в церкви [святого] Олафа». В житии Святого Олафа, в «Древненорвежской книге проповедей», «Легендарной саге» и других источниках описываются чудеса, связанные с именем Олафа: «В некоем городе Русции, который называется Холъмегардер, вдруг случился такой пожар, что, казалось, городу угрожает полное уничтожение. Его жители, лишившись от чрезмерного страха самообладания, толпами стекаются к некоему латинскому священнику по имени Стефан, который там же служил в церкви Блаженного Олава. Они надеются в такой крайней нужде воспользоваться помощью блаженного мученика и проверить наверняка то, что они узнали о нем по слухам. Священник же, нисколько не медля, идет навстречу их пожеланиям, берет в руки его образ и выставляет его против огня. И вот, огонь не распространяется дальше, и прочая часть города освобождается от пожара». («Четыре норвежских конунга на Руси», перевод Т. Н. Джаксон.)

Древнерусские летописи отмечают присутствие в Новгороде варяжской церкви, стоявшей на Торгу, правда без указания имени этого святого. Так Новгородская 1-я летопись под 1152 год сообщает о пожаре «в сред Търгу», в котором «церквии съгоре 8, а 9-я Варязьская», под 1181 год — о пожаре в церкви, возникшем от разряда молнии — что «зажьжена бысть церкы от грома Варязьская на Търговищи», существуют и другие, более поздние сообщения о варяжской церкви. Так анализ древней скры («Судебник немецкого двора св. Петра в Новгороде») 1270 года и других документов позволил сделать ученым вывод, что в Новгороде с конца XII века существовали два торговых иноземных двора: немецкий с церковью Св. Петра и готский с церковью Св. Олафа.

Следующий интересный момент. А что же заставило Ярослава Мудрого свататься именно к шведской принцессе? Как считают историки, на то было несколько причин. Одной из них явилось нападение ярла Свейна Хакорнасона на Гардарики, упоминавшееся выше, во времена смутного времени сразу после смерти князя Владимира. Ярослав, якобы, вынужден был пойти на этот шаг, чтобы предотвратить последующие нападения на новгородское княжество со стороны Швеции. По другой причине, Ладожская область (Альдейгьюборг) считалась буферной зоной между Скандинавией и Гардарики, положение там считалось нестабильным и небезопасным для новгородского князя, поэтому передача Старой Ладоги в управление дочери шведского короля исключало в дальнейшем нападение шведов на эту область, тем более — ярл у Рёнгвальду Ульвссону, который находился в дружественных отношениях с Олафом Святым, и тем самым иметь защиту и от нападений норвежцев. А главная причина состояла в том, что именно в 1018 году шла отчаянная борьба между Ярославом и Святополком (вместе с польской верхушкой) за обладание Киевом, и новгородскому князю, как воздух, необходимо было усиление связей со шведами или датчанами в целях создания антипольской коалиции. Именно для достижения этой задачи, а также решения других внутренних проблем и рассматривается такое неожиданное сватовство Ярослава к шведской принцессе некоторыми историками.

В древнерусских источниках сведений о жене Ярослава Мудрого очень мало. Так в одном из них, составленном в 1040 году митрополитом Иларионом, в «Слове о законе и благодати» он обращается к покойному князю Владимиру со словами: «Виждь и благоверную сноху твою Ерину». Подтверждением того, что Ингигерд получила на Руси второе имя Ирина, служит летописное сообщение под 1037 год об основании Ярославом Мудрым монастырей св. Георгия и св. Ирины, так как известно, что Георгием назывался в крещении сам Ярослав, а Ириной могла стать в православном крещении шведской принцессой. Еще известно, когда она умерла — по Лаврентьевской летописи имеется указание под 1050–1051 годы: «Представися жена Ярославля княгыни», а в Новгородской Карамзинской летописи дата ее смерти несколько иная, имеется сообщение под 1045 годом: «Того же лета умре княгини, маши Володимира, жена Ярославля, месяца октября 5 день».

В саге упоминается о возможной передаче Олафу в удельное правление Вулгарии, являющейся «составной частью Гардарики». У исследователей возник научный спор, не прекращающийся до сих пор, о какой же области Руси говорится в саге. Большинство из них, в том числе и зарубежные комментаторы Снорри Стурлуссона, справедливо, на наш взгляд, отождествляют ее с Волжской Булгарией. Но отдельные российские историки возмущенно опровергают эту версию, приводя основной аргумент, что Волжская Булгария никогда не была «частью Гардарики», да и «народ в той стране» не «языческий». Если, конечно, понимать все так буквально. А кто нам твердо и убедительно сейчас скажет, а что же, какие области (страны) включали составители саг в само понятие «Гардарики»? Мы уверены — никто. До сих пор ни один ученый точно не сказал, а что же все-таки это за упоминаемые у исландских скальдов в сагах «Гарды» и «Гардарики». Можно уверено констатировать, все остается до настоящего времени на уровне предположений, версий и догадок, просто, одни более аргументированы в своих доводах, другие — менее, причем чем авторитетней ученый, туда и склоняется чаша весов.

Снорри Стурлуссон, конечно, здорово голову не ломал, когда писал строчки о передаче пресловутой Вулгарии (Булгарии) норвежскому конунгу, и тем более — входила она или нет в состав Гардарики. Он наверняка знал о даннической зависимости Волжской Булгарии перед Гардарики, действительно существовавшей со времен правления великого князя Владимира, и поэтому справедливо полагал, что русские князья имеют полное право распоряжаться этими землями. А народ булгарский для составителей саг действительно считался «некрещеным», так как все народы другого вероисповедания (булгары были мусульманами) — «нехристиане», или «нехристи», — для них казались «язычниками».

Об истинной причине отъезда Олафа Святого в Норвегию известно из других письменных источников. В «Легендарной саге», «Красивой коже» указывается, что ярл Хакон, правивший страной после бегства Олафа на Русь, в 1029 году ездил в Англию за невестой, а при возвращении поздней осенью его корабль затонул. Узнав об этом, бывший соратник Олафа, Бьёрн Окольничий, раскаявшись, что когда-то нарушил верность конунгу, после гибели Хакона посчитал себя свободным от того договора, который он ему давал. Бьёрн подумал, теперь появилась надежда, что к власти снова придет конунг Олаф. Он быстро собрался в путь, взял с собой несколько человек и передвигался, не останавливаясь, день и ночь, то на лошадях, где на кораблях, пока не прибыл на йоль в Гардарики к конунгу Олафу. Тот очень обрадовался, когда увидел Бьёрна, а еще больше полученным вестям о гибели Хакона. Эти новости, говорится в саге, «обрадовали всех тех, кто последовал за конунгом Олафом из Норега, и у кого там были владения, родичи и друзья, и кто, в тоске по дому, стремился вернуться домой».

 

Итак, после отъезда Олафа Святого на родину осенью 1029 года, пятилетний Магнус Олавссон, будущий норвежский и датский конунг Магнус Добрый (1024–1047), остался на попечении у конунга Ярислейфа и его жены Ингигерд в Хольмгарде.

Магнус родился у рабыни конунга Олафа Святого по имени Альвхильд, кстати, очень знатного рода и прекрасной наружности (обратное было бы нелогичным, короли тоже люди и любили красивых женщин). Она родила сына ночью, никто не решился разбудить конунга и осчастливить таким известием. Ребенок был настолько слаб, что его решили сразу окрестить и назвали Магнусом в честь конунга Карла Магнуса (императора Священной Римской империи и короля франков Карла Великого, 742–814), так как, по словам одного участника крещения, «он был лучшим человеком на всем белом свете».

В отличие от «Круга земного», совершенно иначе описана история появления Магнуса в Гардарики в сборнике саг под названием «Гнилая кожа». Там говорится, что конунг Ярислейф по просьбе своей жены отправлял корабль в Норег, где его люди пригласили Олафа Святого в Хольмгард.

Далее приводим фрагмент «Пряди о Карле Несчастном», впервые опубликованный Т. Н. Джаксон в своей книге «Четыре норвежских конунга на Руси»: «Посылает он [Олаф] затем на восток с ними Магнуса, своего сына, и принимают они его с почетом, и воспитывается он там в дружине, и с не меньшей привязанностью и любовью, чем сыновья. Некоторые люди ненавидели его, и казалось им, что не должно воспитывать там сына иноземного конунга, и они указывали на это конунгу. Но это ни к чему не вело, потому что конунг не прислушивался к таким речам. Часто забавлялся он в палате конунга и был с самого начала искусен во многих играх и упражнениях. Он ходил на руках по столам с большим проворством и показывал в этом большое совершенство, и было много таких людей, которым нравилось, что он так рано резвился». Далее сюжет очень похож на содержание «Саги об Эймунде»: юный Магнус, невзлюбив одного дружинника, топором убивает его. Сослуживцы жертвы ребенка, естественно, сразу хотят отомстить, но Магнуса спасает человек Ярослава и отводит его в спальню князя. Тот точно так же договаривается с родичами убитого и сразу выплачивает им положенную виру. На этом инцидент был исчерпан.

Затем в «Пряди» говорится, что в Аустрвег (якобы, это еще одно из названий Руси) решили отправиться со своими людьми два норвежских купца-солевара — Карл и его брат Бьерн, накопившие на этом деле много денег и решившие изменить свой бизнес — заняться торговлей. Они осознают, что «из-за заявления Свейна и конунга Ярислейфа и того немирья, который существует между ними, это нельзя назвать безопасным». И все же они плывут на восток, пока «не приходят в Аустррики и встают там у большого города». Норвежским купцам грозит нападение со стороны местных жителей, и Карл отправляется к конунгу Ярислейфу для приветствия, обязательного в таких случаях. Чем-то не понравился гость конунгу, Ярислейф приказал взять его и заковать в цепи. Но тут вмешивается маленький Магнус и просит своего воспитателя освободить норвежца. Поддавшись на уговоры, Ярислейф дает свободу непрошеному гостю и предлагает ему либо уехать назад в Норвегию, либо остаться на зиму и весной выполнить его поручение. Карл соглашается, куда тут денешься, на второе предложение.

Когда наступила весна, повествует далее автор «Пряди», случилось однажды, что конунг и Карл беседовали вдвоем. Ярислейф предложил купцу взять деньги и выполнить одно трудное поручение: Карл должен раздать эти деньги лендрманнам в Нореге и тем людям, у которых есть какое-нибудь влияние и которые хотят стать друзьями Магнуса. Поначалу Карл заартачился, сославшись, что он маленький человек, и никто его не будет слушать, но, в конце концов, он согласился рискнуть выполнить эту трудную дипломатическую миссию.

Затем отправляются купцы обратно в Норвегию и приходят в Данмарк, встречаются с несколькими лендрманнами и передают поручение конунга из Гардарики. Потом была еще одна поездка в Хольмгард, где Карл со своими людьми снова встречался с Ярислейфом и Магнусом, и дали они верную клятву — до конца жизни служить будущему норвежскому конунгу.

А в Норвегии после трехгодичного правления датского короля Свейна назревало недовольство: фактически управляла страной его мать Альвина, так как к тому времени он был еще обыкновенным мальчишкой. Засилье датчан, неразбериха, введение жестких законов, ограничивающих права коренных жителей страны — все это стало быстро надоедать населению Норвегии, и многие стали жалеть о тех годах, когда правил Олаф Харальдссон.

Надо было срочно менять ситуацию в стране, и несколько лендрманнов Трёндаллге собрались в поход на восток, в Гардарики. У них была большая дружина из отборных людей, весной 1034 года они добрались до Швеции. Как повествует Стурлусон, там они раздобыли корабли и летом отплыли в Гардарики. Осенью норвежцы уже были в Альдейгьюборге, оттуда послали своих людей в Хольмгард к конунгу Ярислейфу и просили передать ему, что они хотят взять с собой Магнуса, сына Олафа Святого, и отвезти его в Норвегию, а там помочь ему получить отцовское наследство и стать конунгом в стране.

Когда об этом узнал Ярислейф, то решил посоветоваться со своей женой Ингигерд и другими знатными людьми. Они приняли решение отправить гонцов к норвежцам и пригласить их в Хольмгард для беседы с конунгом и самим Магнусом. Им также пообещали свободный проезд по стране. И как гласит сага из «Круга земного», когда приглашенные земляки Магнуса добрались до Хольмгарда, было решено, что норвежцы, которые прибыли из-за моря, станут верно служить Магнусу, в чем они и поклялись. Магнус заключил с ними «полный мир» и в свою очередь поклялся, что будет им верен и все могут на него положиться, когда он станет конунгом Норвегии.

Когда море освободилось ото льда, Магнус и его люди снарядили корабли и взяли курс с востока на Швецию. В Сигтуне его встретили хорошо, шведским конунгом тогда был Энунд, сын Олафа Шведского (1012–1055), а его женой (как ни странно, она же его родная сестра) — Астрид, овдовевшая после смерти Олафа Святого. Они помогли юному Магнусу собрать войско из шведов. Затем новоиспеченная армия отправилась на запад и пешком пересекла Швецию до границы с Норвегией, а оттуда двинулась на Трандхейм, где все население встречало их с одобрением. Люди Свейна, услышав о таком теплом приеме сына Олафа Святого, срочно разбежались и попрятались в глухие места. После прибытия Магнуса вместе с войском в Каупанг собрались на тинг самые важные люди Норвегии — бонды, где Магнус в 1035 году был провозглашен конунгом над всей страной, какой прежде владел его отец Олаф Святой.

После смерти датского короля Магнус прибыл в эту страну с большим войском, и народ его провозгласил в 1042 году своим конунгом. Он не собирался покидать Норвегию, в Дании поставил яр лом Свена, племянника Кнута Великого, который быстро отрекся от Магнуса, и, заручившись поддержкой могущественных людей Дании, принял титул конунга страны. Когда Магнус узнал о таком вероломстве Свена, он двинулся на Данию с одной целью — вернуть ее себе. Эта война с переменным успехом продолжалась несколько лет, пока Магнус не одержал окончательную победу над Свеном в 1046 году.

В это же время из дальних викингских походов вернулся дядя Магнуса по матери Харальд Сигурдарсон (Суровый Правитель) и заявил о своих претензиях на Норвегию. Магнус принял его хорошо и разделил власть в стране пополам, получив за это половину несметного богатства дяди. А в 1047 году Магнус умер, после чего Харальд Суровый стал полновластным хозяином Норвегии. И он тоже не раз совершал походы в Гардарики.

 

Об этой женщине выше уже дважды упоминалось. Матерью Харальда Сурового была Аста, родившая, повторимся, от Харальда Гренландца в 995 году конунга Олафа Харальдссона (Святого), а затем вышла замуж за троюродного брата его отца, Сигурда Свинью. Вот от него через двадцать лет в 1016 году у Асты родился другой будущий конунг Норвегии — Харальд Сигурдарсон. Так что они с Олафом Святым были единоутробными братьями.

Поэтому нисколько не удивительно, когда Харальд узнал о возвращении брата в Норвегию из Гардарики; чтобы восстановить свою власть в стране, Харальд, не задумываясь, отправился воевать на его стороне.

Как известно из «Круга земного», в решающей битве при Стикластадире в 1030 году, где Олаф Святой был предательски убит, а войско разбито, участвовал и его пятнадцатилетний брат Харальд. Он тогда тоже был ранен и бежал вместе с другими. Некий Рёнгвальд помог Харальду бежать с поля битвы и привел его к одному бонду, который жил в лесу вдали от людей. Там Харальд залечивал свои раны, пока окончательно не поправился. Потом сын бонда проводил его на восток, они ехали лесами, пробираясь к восточному побережью Швеции глухими тропами, по возможности избегая людных мест. Сыну бонда специально для безопасности не сказали, кого он сопровождает. По прибытии в Швецию он снова встретился с Рёнгвальдом, оказавшему ему помощь на поле битвы, а также со многими людьми Олафа, которые спаслись после сражения.

На следующий, 1031 год с наступлением весны они снарядили корабли и летом отправились в путь на восток, через море в Гардарики, к конунгу Ярислейфу. Приняли родственника Олафа Святого, естественно, очень хорошо. Не ошибемся, если скажем, что больше всех старалась жена Ярослава Мудрого Ингигерд, любившая Олафа до самой смерти, а тут его братик появился.

Ярислейф назначил Харальда, несмотря на его юный возраст, во главе своего воинства, охранявшего пределы страны, вместе с Эйливом, сыном ярла Рёнгвальд а, правившего в то время после смерти отца в Альдейгьюборге. Хотя, тут у исландского скальда, на наш взгляд, вышел «перебор», князь Ярослав ни за что бы не поставил во главе всего русского воинства неопытного мальчишку, у которого, при всем уважении к будущего конунгу, опыт участия в боевых действиях складывался только из опыта быстрого бега с поля боя при Стикластадире.

Харальд, говорится в одноименной саге, «провел в Гардарики несколько зим и ходил походами по Восточному Пути». Вскоре он решил отправиться в Страну Греков (Византию) и со своей боевой дружиной пошел по известному пути «из варяг — в греки», пока не достиг Миклагарда (Константинополя). Он поступил на службу к императору, затем стал предводителем всех верингов (так в Византии называли варяжскую дружину) и успешно с ними воевал в южных морях с корсарами.

В течение десяти лет (1034–1042) служил он византийскому императору, его дружина на боевых кораблях однажды достигла даже Страны Сарацин (Африки), где он захватил более восьмидесяти городов, награбил столько золота, драгоценностей и сколотил такое огромное богатство, какое не удавалось сделать до него ни одному норвежскому конунгу. Адам Бременский (1070) подтверждает сведения о значительном богатстве Харальда, приобретенном в Византии за годы службы словами: «Став воином императора, он участвовал во многих битвах против сарацин на море и скифов на суше, прославившись доблестью и скопив большое богатство» (Adam, lib. III, сар. XIII).

Все имущество, говорится далее в исландской саге, какое он добыл в походах, Харальд «посылал с верными людьми на север в Хольмгард на хранение к Ярислейфу конунгу, и там скопились безмерные сокровища». Т. е., выходит, все эти годы князь Ярослав Мудрый был главным хранителем бесценных сокровищ будущего норвежского конунга, награбленных боевыми походами в южных странах, «той части мира, которая всего богаче золотом и драгоценностями».

В это время до Харальда дошел слух, что сын Олафа Святого, его племянник Магнус, стал конунгом всей Норвегии. Харальд засобирался на родину, но, когда об этом узнала жена императора Зоэ (Зоя Богатая), она впала в неописуемый гнев и объявила, что Харальд присвоил имущество греческого конунга, которое захватил во время боевых походов. Причиной такого отношения к прославленному воину оказалось банальной: Зоэ размечталась оженить Харальда на себе, хотя, как известно, первые два ее мужа-императора умерли (Роман Аргир — в 1034 и Михаил Пафлагонянин — в 1041). И при живом третьем муже-императоре Михаиле Калафате ей захотелось оказаться в объятиях нового муженька на законных основаниях. На наш взгляд, все же ее больше прельщало богатство сурового скандинавского воина, а не его положение, фигура и внешность. В результате ее криков об ограблении императора Харальд оказался за тюремной решеткой.

Из темницы его спасла какая-то женщина с двумя слугами, они бросили веревку сверху башни, в которой он был заточен, и вытащили наверх. Харальд тотчас отправился к своимверингам и, вооружившись, ворвался в спальню спящего императора и в назидание за несправедливый арест выколол ему глаза (21 апреля 1042 г.). Захватив две галейды, беглецы отправились в Черное море, а затем, как в саге, Харальд «оттуда поехал в Восточную Державу».

Когда норвежский викинг прибыл в Хольмгард, Ярислейф как всегда оказал ему достойный прием. Харальд провел у него зиму, получил все те богатства и драгоценности, которые он посылал в Гардарики из Миклагарда, хранившиеся эти годы у Ярислейфа. А зимой знатный норвежец посватался к дочери Ярислейфа и, естественно, отказа от отца не получил, несмотря на нежелание невесты к заключению этого брака («не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности», признавался в одной из вис сам Харальд).

Но тем не менее отгремела свадьба и женой будущего норвежского конунга стала Элисабет (Елизавета Ярославна, 1025 года рождения), которую норвежцы звали Эллиив. Кстати, имени дочери русского князя Ярослава Мудрого не найти в наших летописях, ее имя известно только по исландским сагам.

В сборнике саг под названием «Хульда», составленным в XIII веке, изложены подробности этой свадьбы, которых нет в «Круге земном» Стурлуссона: «Харальд ездил по всему Аустрвегу и совершил много подвигов, и за это конунг его высоко ценил. Конунга Ярислейфа и княгини Инигигерд была дочь, которую звали Элисабет, норманны называют ее Эллисив. Харальд завел разговор с конунгом, не захочет ли тот отдать ему девушку в жены, сказал, что он известен родичами своими и предками, а также отчасти и своим поведением. Конунг отвечает на эту речь хорошо и сказал так: «Это хорошо сказано; думается мне, во многих отношениях дочери моей подходит то, что касается самого тебя; но здесь могут начать говорить крупные хлвдинги, что это было бы несколько поспешное решение, если бы я отдал ее чужестранцу, у которого нет государства для управления и который к тому же недостаточно богат движимым имуществом. Но я не хочу тем не менее отказывать тебе в этой женитьбе; лучше оставить тебе почет до подходящего времени, даже если ты немного подождешь; используешь ты для этого, полагаем мы, и святость конунга Олафа, и твое собственное физическое и духовное совершенство, поскольку ты так здесь прожил, что себе ты приобрел славу, а нам почет и большой успех нашему государству; очень вероятно также, что, начавшись, таким образом, увеличится еще больше твоя слава и почет». («Четыре норвежских конунга на Руси» перевод Т. Н. Джаксон.)

Еще в сагах упоминается, что у Харальда и его жены Эллисив родились две дочери, одну звали Мария, другую — Ингигерд. Они позднее окажутся на Оркнейских островах, где Мария скончалась в один год, когда погиб отец, а «Елизавета и Ингигерд, перезимовав там, отправились весной с запада». Дальше их следы пропадают. Хотя, известно, позднее Ингигерд стала женой датского конунга Олафа Голода.

Ранней весной 1043 года Харальд отправился в Альдейгьюборг, где правил в это время родственник Ингигерд — Эйлив, сын ярла Рёнгвальда. Там они снарядили корабли, а при наступлении лета вышли в море и взяли курс на запад, в Швецию.

После смерти Магнуса Доброго в 1047 году Харальд Сигурдарсон, прозванный позднее Суровым Правителем, становится конунгом Норвегии.

 

Затем почти двести лет в древнеисландских произведениях не найти известий о походах норманнов в Гардарики. И не удивительно, с гибелью Харальда Сурового, погибшего в 1066 году у английского города Стэмфордбриджа закончилась знаменитая эпоха викингов, длившаяся почти три столетия. Хотя стоит сразу отметить, походы норманнов все же продолжались, правда, уже не так интенсивно, и в основном на Север, в Биармию, где отмечены историками до последней их поездки в эту страну в 1222 году. Опричинах возможного прекращения таких путешествий говорилось выше.

Зато в наших летописях, начиная с XI столетия, есть упоминания о набегах викингов со стороны другой скандинавской страны — Швеции, откуда на Гардарики совершали морские походы уже свеи, так называли в те времена шведский народ. Он получил такое имя по названию центрального района Швеции — Свеарике (Свея), от которого в конце X — начале XI века впоследствии и возникло само Свейское (шведское) государство.

Выше говорилось о походе ярла Свейна Хакорнасона со своим войском на Гардарики, где он, по наущению шведского короля Олафа Шётконунга, все лето 1015 года разорял и грабил ее селения, пока его не покарал бог. В наших летописях не найти упоминания об этом вторжении, летописец, вероятно, посчитал это не таким важным делом, так как в тот год произошли куда более значимые события — умер великий князь Владимир и между его сыновьями за обладание Киевом разгорелась война.

Во времена правления Ярослава Мудрого с благословения того же короля Олафа Шведского под предводительством хлвдинга по имени Ингвар был совершен еще один поход в Гардарики, который считается последним викингским походом свеев на Восточные земли. В рунических надписях на памятных стелах, расположенных по берегам озера Меларен, упоминаются погибшие в походе с Ингваром воины и корабельщики: «Они отважно уехали далеко за золотом и на востоке кормили орлов». Однако когда знакомишься с содержанием «Саги об Ингваре Путешественнике», то возникает сомнение, что они могли погибнуть именно в Гардарики. Там говорится следующее: когда Ингвар возмужал, то собрал отряд викингов и получил от своего родича шведского короля Олафа Шёт-конунга 30 оснащенных кораблей, на которых отправился в Гардарики, где был достойно принят Ярислейфом. В этой стране он провел три года и «ездил по всему Восточному государству», а затем отправился в боевой поход на Константинополь.

Не исключено, что нападение шведов на Новгородское княжество под водительством ярла Свейна Хакорнасона, да и это хотя будто бы мирное вторжение Ингвара со своими викингами, заставило подумать Ярослава Мудрого, как обезопасить себя от вторжений из-за моря с запада. Лучшего способа, как породниться со шведским королем, было не придумать. Князь перед свадьбой ради этого даже согласился на требование будущей жены Ингигерд отдать в правление ее шведскому родственнику ярлу Рёнгвальду Ладожскую область (Альдейгьюборг), что он и сделал после венчания. Зато некоторое время мог жить в относительном спокойствии, во всяком случае считать себя защищенным от нападений шведов — точно.

Такая идиллия продолжалась почти 150 лет, пока к власти в Свейском государстве не пришел король Эйрик Святой (правивший в 1156–1160 гг.), злейший враг язычества во всех его проявлениях. При нем по стране везде на местах языческих капищ воздвигались христианские церкви, языческие праздники заменялись христианскими. Эта лютая ненависть к иноверцам заставила Эйрика предпринять Первый крестовый поход против язычников-финнов, для введения у них христианства, и тем самым положить основания для присоединения формировавшейся древней Финляндии к Швеции.

Такое положение вещей, конечно, не могло понравиться правителям Новгородского княжества. Финские племена — сумь и емь, обитающие на этих землях, были давними данниками новгородцев, об этом упоминается в русской Начальной летописи под 1113 год. Поэтому появление шведов на землях финских племен расценивалось как посягательство на искони подвластные новгородцам владения. А самое главное, захватив юго-западное побережье Финляндии, шведы становились полновластными хозяевами на основном морском торговом пути, связывающем Новгород с Западной Европой. Этого никак нельзя было допустить.

И действительно, в летописях под 1142 год отмечено такое событие. На новгородский купеческий караван из 3 морских ладей, возвращавшийся Балтийским морем в Новгород, было совершено нападение 60 шведских шняк. Успешно отбив атаку, новгородцы потопили три шняки и полторы сотни противника. Как утверждает автор многотомного труда «История России» Г. В. Вернадский, в 1157 году шведский король Свейн III захватил много русских кораблей и разделил весь товар, имевшийся на них, между своими солдатами. Хотя сразу вызывает сомнение такое сообщение известного историка, так как такого короля никогда не существовало в истории Швеции. Эти события могли происходить во времена правления короля Эрика Святого (1156–1160). Вероятно, речь идет о датском короле Свейне III, правившем в Дании с 1147 по 1157 год.

Водном древнем документе, папской булле[29]1171 года представлены, считают историки, достоверные сведения об этой борьбе северных народов. Новгородское государство очень скоро после появления шведов в земле финнов начало оказывать сопротивление им, стремясь вытеснить свеев из захваченной ими небольшой части Финляндии, что послужило началу русско-шведской войне за обладание Финляндией, затянувшейся на 650 лет.

В ответ того же лета 1142 года шведы совместно с финнами совершили нападение на вотчину новгородскую — Ладогу и погубили 400 жителей города. Показалось мало. В 1149 году свеи и финское племя емь, только еще более крупным отрядом в 1000 человек, снова повторили нападение на Ладожскую крепость. Новгородцам пришлось противопоставить этому войску не только княжескую дружину в 500 человек, но и наскоро собирать ополчение. Нападение было, в конце концов, отбито с крупным уроном для противника, сообщает летописец.

Ровно через пятнадцать лет свей совершили очередное нападение на Гардарики, об этом, как о важном и знаменательном событии, отмечено в Новгородской первой летописи под 1164 год: «В лето 6672. Придоша Свье под Ладу гу, пожъгоша ладожане хоромы своя, а сами затворишася в граде с посадникомъ с Нежатою, а по князя послаша и по новгородце. Они же приступиша под город в суботу, и не успеша ничтоже к граду, нъ болъшю рану въсприяши; и отступиша в реку Воронай. Пятый же день приспе князь Святослав с Новгородьци и с посадником Захариею, и наворотиша на ня, месяця майя в 28, на святого Еладия, а четвьрток в час 5 дни; и победита я божиею помощью, оны исекоша, а иныя изимаша: пришли бо бяху в полушестадьсят шнек, изьмаша 43 шнек; а мало их убежаша, и ти езвьни».

А произошло следующее. Когда сошел лед и началась весенняя навигация, шведская флотилия в составе 55 шняк из Финского залива, поднявшись по реке Неве, вошла в Ладожское озеро и проследовала до устья Волхова. Главной целью для шведов, конечно, был захват древней Ладоги, главного форпоста на великом торговом пути из Балтики в Новгород. Взяв такой важный стратегический город, шведы сумели бы блокировать выход новгородцев, как в Ладожское озеро, так и в Финский залив. Тем самым отрезать им, наконец, доступ к вожделенным южным берегам Финляндии, где новгородцы в течение продолжительного времени беспрепятственно собирали дань с бедных финских племен.

В те времена Ладога представляла собой крепость (городище), защищавшую от викингских набегов пути в северорусские земли. Археологическими раскопками подтверждено, что уже с конца IX века имелась на мысу при впадении реки Ладожки в Волхов каменная крепость, первая русская твердыня, возведенная ладожанами из дикого камня.

Учитывая исключительную важность Ладоги в стратегическом отношении как первого русского города на пути из Балтики в Новгород и русские земли, новгородские власти в начале XII века решили значительно усилить укрепление в Ладоге. А за пятьдесят лет до описываемых событий, в 1116 году, ладожский посадник Павел возвел там более мощные стены из больших валунов дикого камня. Ладожская крепость, по утверждению историков, являлась первой каменной крепостью Древней Руси, — одно это уже достаточно показывает, какое исключительное значение она имела для защиты северорусских земель от нападений с моря. Недаром ведь шведская принцесса Ингигерд попросила когда-то Ярослава Мудрого, чтобы отдал Ладогу в ее владения, губа не дура.

Высадившись с судов, свеи 23 мая пошли приступом на Ладожскую крепость. Перед самой высадкой неприятеля на берег, а может быть еще раньше, увидев на озере приближающуюся шведскую флотилию, ладожане сразу подожгли деревянный посад, своихоромы, а сами заперлись в граде (каменной крепости) с посадником Нежатой. Кстати, остатки этой крепости сохранились до сих пор и получили название «Рюриково городище».

Штурм каменной крепости был отбит ладожанами с большим уроном для нападающих. После очередной вылазки жителей Ладоги свеи были отброшены от стен города и, не ожидая такого яростного отпора, вынуждены ретироваться к реке Вороньей (впадающей в Ладожское озеро между реками Пашей и Сясью), чтобы собраться с силами и подготовиться к новому наступлению.

И как сообщает летописец, на пятый день после их вторжения подоспел из Новгорода князь Святослав Ростиславич с посадником Захарьей и своей дружиной. Шведы, отошедшие на отдых в устье речки Вороньей, в течение пяти дней навряд ли оставались на своих тесных и неудобных суденышках; конечно же после многодневного плавания по морям им хотелось отдохнуть на берегу реки, раз с ходу, используя фактор внезапности, не смогли взять город. А сами они, вероятно, уж никак не ожидали такой скорой подмоги с Новгорода.

Поэтому битва, произошедшая 28 мая после пяти вечера, кончилась полным разгромомсвеев. Вероятно, сыграл тот же фактор внезапности, только уже со стороны новгородцев: 43 шняки из 55 были захвачены дружиной, часть неприятеля перебита, часть — взята в плен. Лишь небольшой группе шведов на 12 шняках удалось бежать обратно на запад.

Очередная попытка свеев захвата русской территории, причем очень внушительной флотилией и предпринятой, считают ученые, с самой Швеции, кончилась полным провалом. С тех пор на протяжении полутора веков шведские вояки на Ладогу больше не зарились, видимо зная о мощи ее укреплений и о неизбежной быстроте ответной реакции с русской стороны, из центра Гардарики — Великого Новгорода.

Имеется в летописях краткое сообщение еще об одном нападении свеев. В 1229 году шведское войско силами до 2000 человек предприняли атаку на Ладогу и селение, расположенное в устье реки Волхов. Известно, она была отражена с уроном для противника, значительные потери понесла и новгородская сторона. Что же подвигло свеевснова идти в чужие земли и попытаться их захватить? Может быть, это были остатки войска малолетнего шведского короля Эйрика Эриксона (Шепелявого, 1216–1250), вынужденного бежать в тот год в Данию от местных повстанцев. Глава известной шведской фамилии Фолькунгов Кнут Хольмгерссон в 1229 году поднял восстание против законного короля и разбил его войско на реке Оле в Восточном Гаутланде. Не исключено, что часть людей могла уйти на восток, за море и попытаться укрыться там, в хорошо известной им Ладоге, в месте, через которое проходили важнейшие торговые пути в Византию и Восточные Страны.

Кнут Йогансен через три года был коронован, но недолго продержался у власти. Во-первых, многие в Швеции после восстания продолжали держать сторону свергнутого короля, а во-вторых, в самом семействе Фолькунгов не было согласия. Один из них, ярл Биргер, женатый на сестре Эйрика Шепелявого Ингеборге, поддержал низложенного короля. Через пять лет Эйрик вернулся из Дании и после года жестоких сражений разгромил повстанцев, попытавшихся отнять законную власть, сам Кнут был убит. Его место в этом семействе занял ярл Биргер, ставший с 1234 года первым человеком в Швеции после короля во всех делах.

Именно в годы опекунства короля Эйрика ярлом Биргером было организовано очередное нападение на Новгородские земли. Одной из причин таких глубоких рейдов свеев на территорию Северной Руси явилось продолжение той политики насильственного крещения языческих народов, начатой еще в середине XII века в южной Финляндии, подвластной Новгороду. Шведская католическая агрессия распространялась все дальше на восток, перенесясь с Финляндии на искони русские земли. Одним из таких важных и переломных моментов в истории шведско-русских войн стала Невская битва.

В целях продолжения своей агрессивной политики было направлено в Гардарики в 1240 году объединенное шведско-норвежско-финское войско крестоносцев под предводительством епископа Финляндии англичанина Томаса и шведских рыцарей. Несмотря на утверждение инока Владимирского монастыря, автора «Жития Александра Невского», написанного в XIII веке, оказывается, никакого ярла Биргера в качестве предводителя неприятельского войска в этом сражении не было. По утверждению историка В. В. Похлебкина, это чистейший вымысел составителя «Жития». Ссылаясь на «Историю Шведского государства» Далина Олофа (1805), он указал, что правитель Швеции ярл Биргер находился в то время в Стокгольме и не покидал его в течение всего 1240 года. Но, не исключено, шведский историк тоже мог ошибаться.

Уведомленный начальником дозорного отряда в ижорской земле Пелгусеем (местным воеводой, ижорцем) о приходе в устье Невы на большом числе судов значительных сил шведов и финнов, а их насчитывалось около 5000 человек на 50 судах, новгородский князь Александр Ярославич (после канонизации в качестве святого в 1547 г. получил прозвание Невский) со своей дружиной выступил против неприятеля. Княжеская дружина состояла примерно из 1000 профессиональных наемников. Новгородское ополчение, как это было раньше, не принимало участия в Невском сражении. Вспомогательную роль играл отряд ладожан и ижорцев около 300–400 человек.

Сражение произошло 15 июля 1240 года на левом берегу Невы, при впадении реки Ижоры, на полпути между Финским заливом и Ладожским озером. В ожесточенном бою противник был разгромлен. Подробности этого боя Н. М. Карамзин донес в своей «Истории государства Российского». По его словам, Александр, появившись, как молния устремился на шведов. Исход боя решили внезапность и быстрота удара, приведшие неприятеля в замешательство. После того как Александр копьем возложил печать на лице Биргера, хотя тот, как уже знаем, в битве не принимал участия, новгородский дружинник Гавриил Олексич «гнал принца, его сына, до самой ладии», упал вместе с конем в воду, остался невредим и сразился с «воеводой шведским». Другой новгородец, по имени Миша, с отрядом пехоты «истребил» несколько шведских шняк. Княжеский ловчий Яков Полочанин с горсткой смельчаков сражался, по словам историка, против неприятеля сразу трех шняк. Верный слуга князя Ратмир, несмотря на страшные раны, храбро бился с врагом до тех пор, пока совсем не обессилел и не упал замертво от потери крови. Родич Александра, по имени Савва, с топором пробился до шатра предводителя вражеского войска и подсек центральный столб, после чего шатер упал и новгородцы провозгласили победу.

Только темная ночь спасла остатки свеев. Потери врага были велики, среди погибших оказался и сам епископ. По свидетельству летописца, телами только одних убитых рыцарей знатных родов были нагружены три судна и затем потоплены в море. Оставшиеся в живых спаслись бегством. Таков печальный конец Первого крестового похода.

Несмотря на такой жестокий урок, после окончательного захвата южной Финляндии (Тавасланда) и основания там крепости Тавастехус в 1250 году, шведы совершают Второй крестовый поход на новгородские земли. Вторжение свеев было отражено новгородскими дружинами без больших сражений и потерь. В это же время после длительного перерыва в Новгороде снова появились норманны.

 

Походы норманнов (норвежцев) возобновились в Хольмгардию, или Новгородское княжество, во время княжения Александра Невского. Об этом можно узнать из содержания «Саги о конунге Хаконе Хаконарсоне», правившем в Норвегии с 1218 по 1263 год. Это произведение древнего скальда интересно тем, что носит документальный характер. Сага написана по горячим следам исторических событий в 1265 году исландцем Стурлой Тордарсоном (племянником Снорри Стурлуссона). И считается, что автор саги пользовался архивными документами и устными сообщениями своих современников — короля Хакона и его сына Магнуса, с которыми он был близок.

И наибольший интерес, конечно, представляет сообщение о переговорах короля Хакона с новгородским князем Александром Невским, происходившимх в 1251 году: «В ту зиму, когда Хакон конунг сидел в Трандхейме, прибыли с востока из Гардарики послы Александра, конунга Хольмгарда. Звался Микъял и был рыцарь тот, кто стоял во главе их. Жаловались они на то, что делали между собой чиновники Хакона конунга и его сына на севере в Марке (Финмаркен. — Авт.) и с востока Кирьялы, те, что платили дань конунгу Хольмгарда, потому что между ними постоянно было немирье — грабежи и убийства. Были тогда совещания, и было решено, как этому положить конец. Им было также поручено повидать госпожу Кристиан, дочь Хакона конунга, потому что конунг Хольмгарда велел им узнать у конунга, не отдаст ли он госпожу ту замуж за сына Александра конунга. Хакон конунг решил так — послал мужей из Трандхейма весной и поехали на восток в Хольмгард вместе с послами Александра конунга. Стояли во главе их Виглейк, сын священника, и Боргар. Поехали они в Бьюргюн (ныне Берген. — Авт.), а оттуда Восточным путем. Прибыли они летом в Хольмгард. И конунг принял их хорошо; и установили они тут же мир между своими данническими землями так, чтобы не нападали друг на друга ни кирьялы, ни финны; и продержалось с тех пор это соглашение недолго. В то время было немирье великое в Хольмгарде; напали татары на землю конунга Хольмгарда. И по этой причине не поминали больше о сватовстве том, которое велел начать конунг Хольмгарда. И после того, как они исполнили порученное им дело, поехали они с востока обратно с почетными дарами, которые конунг Хольмгарда послал Хакону конунгу. Прибыли они с востока зимой и встретились с Хаконом конунгом в Вике». («Сага о конунге Хаконе», перевод Е. А. Рыдзевской.)

Итак, в 1251 году между Александром Невским и норвежским королем Хаконом был заключен, по мнению специалистов (И. П. Шасколького, Е. А. Рыдзевской и других), какой-то не дошедший до нас, первый(?) русско-норвежский договор. Одновременно Александр Невский не упустил возможности породниться с норвежским королем, решив сосватать сына на его красавице дочери. Но как видно из текста саги, из-за набега татар на новгородские земли сватовство не состоялось. Правдиво ли это сообщение саги? Обратимся к отечественным историкам.

К сожалению, В. Н. Татищев в своей «Истории» ничего не сообщил о переговорах русского и норвежского правителей, а вот Н. М. Карамзин очень подробно рассказал о поездке новгородского посольства в Норвегию: «Александр выздоровел, желал оградить безопасностию северную область Новогородскую, отправил посольство к норвежскому королю Гакону в Дронтгейм, предлагал ему, чтобы он запретил финмарским своим подданным грабить нашу Лопь и Корелию. Послам российским велено было также узнать лично Гаконову дочь, именем Христину, на коей Александр думал женить сына своего, Василия. Король норвежский, согласный на то и другое, послал в Новгород собственных вельмож, которые заключили мир и возвратились к Гакону с богатыми дарами; но с обеих сторон желаемый брак не мог тогда совершиться, ибо Александр, сведав о новых несчастиях Владимирского княжения, отложил семейственное дело до иного, благоприятнейшего времени и спешил в Орду, чтобы прекратить сии бедствия». («История государства Российского», т.4, глава 2. Н. М. Карамзин.)

Из содержания приведенного текста можно сделать вывод, что в 1251 году действительно между российской и норвежской сторонами был заключен какой-то мирный договор («мир»), вероятно, определяющий границы двух государств, ставших соседями на далеком Севере в районе Финмарка и Лапландии, входившей к тому времени в состав Новгородского княжества. В указанных районах происходили постоянные стычки между сборщиками дани норвежских посыльных и саамами и карелами — даньщиками Великого Новгорода. Вероятно, иногда случались «грабежи», наоборот, и со стороны карел, выражающиеся попытками отбора пушнины у норвежских сборщиков дани. Поэтому потребовалось срочное государственное урегулирование отношений между северными странами.

В 1677 году шведский ученый Спарвенфельд в глухой деревне близ городка Шеен в библиотеке местного пастора нашел старинную пергаментную рукопись, в которой содержался рунический текст, состоящий из двух частей. Первая часть, не имевшая ни даты, ни собственных имен, содержала описание границ между Норвегией и Русью. Вторую часть составлял договор о границах, заключенный Данией и Швецией в правление датского короля Свена I Вилобородого (995–1014). Вокруг рунического списка разгорелись научные споры: к какому же периоду времени отнести известия, отраженные в пергаменте; когда он был написан. В конце концов, в середине прошлого столетия ученые пришли к мнению, что первая часть рунического текста, названная ими «Разграничительной грамотой», является частью текста первого русско-норвежского мирного договора, заключенного в 1251 году.

Представляем содержание сохранившейся части рунического текста: «Вот границы между владениями конунга Норвегии и конунга руссов по тому, что говорили старые люди и говорят теперь старые поселенцы и финны (саамы. — Авт.). Русским брать дань по морю до Lunghestufva, а на горах до Maeleaa, а идет она напрямик от моря от Lunghestufva и на восток к Kjelr.A норвежский конунг берет дань на востоке до Trianema и по берегу Gandvik до Veleaga там, где есть полукарелы или полуфинны, у которых матери были финки. Брать в тех крайних границах не более пяти серых шкурок с каждого лука или по старине, если хотят, чтоб по старине было». («Договоры Новгорода с Норвегией», перевод И. П. Шаскольского.)

Известный советский ученый-скандинавист И. П. Шаскольский дал разъяснения географическим названиям, встречающимся в руническом тексте. Lunghestufva ученый отождествил с названием высокого мыса, разделяющим заливы Люнгенфьорд и Ульфсфьорд. «На горах» границу дани грамота проводит по Maeleaa, т. е. по реке известной под современным названием Skibottnelven, впадающей в Люнгенфьорд. Граница проходила «на восток к Kjelr», т. е. к Kjolen — горному хребту, идущему вдоль Скандинавии, который отделяет Норвегию от Швеции.

Veleaga сопоставил с названием небольшой речки, впадающей в низовья реки Умбы, одну из крупнейших рек Кольского полуострова, несущую свои воды в Кандалакшский залив Белого моря, как известно, называемое в скандинавских сагах Gandvik. В Trianema ученый увидел два географических названия, расположенных на Кольском полуострове: Тетрина — мыс на Терском берегу к юго-западу от Поноя и второй — Чапома — река в том же районе. Были ученые, которые отождествляли Trianema с мысом Орловым или мысом Корабельным, расположенными у входа в Кандалакшский залив, но это мало убедительно.

Итак, по данной грамоте Новгородское государство имело право сбора дани до Ивгей-реки и Люнгенфьорда, т. е. до западной границы страны саамов, почти до пределов норвежской территории. Одновременно Норвегия имела право сбора дани почти на всей территории Кольского полуострова (кроме восточной части Терского берега). Таким образом, чуть ли не на всем Кольском полуострове с саамов собирали дань как Новгород, так и Норвегия.

Вернемся к «Саге о конунге Хаконе», в которой далее повествуется: «Князь суздальский Андрей, брат Александра, князя Хольмгардского, бежал (1252) с востока, прогнанный татарами, сначала в Хольмгард (Новгород), потом через Ревель в Швецию, к Биргеру ярлу…» (перевод С. К. Кузнецова).

Великий князь Владимирский и Суздальский Андрей Ярославич (1221–1264) и великий князь Новгородский и Владимирский Александр Ярославич (Невский, 1220–1263) хотя и были братьями, постоянно соперничали. После неожиданной смерти отца Ярослава Всеволодовича в 1246 году, которому накануне от хана Батыя был вручен ярлык великого князя Владимирского на управление покоренными русскими землями, Андрея и Александра вызвали в ставку Золотой Орды. С 1249 года Александр Невский получил в управление опустошенную набегами татар южную Русь и Киев, а младший брат Андрей получил ярлык великого князя Владимирского. Александр, затаив обиду, в свои владения не поехал, а вернулся обратно в Новгород, где тяжело заболел. Об этом событии упоминается в летописи: «В лето 6757 (1250) приеха князь Александръ из Орды, и бысть радость велика в Новьграде» (Новгородская Карамзинская летопись, ПСРЛ, т.42). После выздоровления отправил посольство в Норвегию, о котором уже говорилось.

Андрей, зять Даниила Галицкого, отправился во Владимир и спокойно княжил здесь два года. Как пишет Карамзин, Андрей «имел душу благородную, но ум ветреный и неспособный отличать истинное величие от ложного», занимался больше охотой, чем управлением княжеством. Он был честным, прямым, ненавидел прямое угодничество старшего брата перед ханом, не терпел, но и не мог избавиться от зависимости татарского ярма. Поэтому неисправно платил дань Орде, совместно с Даниилом Галицким, чуть ли не открыто стал выказывать признаки неповиновения татарам. Старший брат князя Андрея решил не упустить момента и в 1252 году отправился к хану, где от татар получил великое княжение Владимирское. По свидетельству Татищева: «Пошел князь великий Александр Ярославич в Орду к хану Сартаку, Батыеву сыну, и принял его хан с честию. И жаловался Александр на брата своего великого князя Андрея, что тот, сольстив хана, взял великое княжение под ним, как старшим, и грады отеческие от него взял, и выходы и тамги хану платит не сполна. Хан же разгневался на Андрея и повелел Неврюю султану идти на Андрея и привести его перед собой. Орды Неврюй султан, и князь Катиак, и князь Алыбуга храбрый ратью на великого князя Андрея Ярославича суздальского и на всю землю Суздальскую. Князь же великий Андрей Ярославич суздальский смутился, в себе говоря: «Господи, что будет, если мы будем меж собою браниться и наводить друг на друга татар? Лучше мне сбежать в чужую землю, нежели дружиться и служить татарам». И собрав воинство свое, пошел против них». («История Российская с древнейших времен», т.5, ч.3(40). В. Н. Татищев.)

24 июля 1252 года произошло великое сражение у Переславля, на Клещине озере, где князь Андрей потерпел поражение и был наголову разбит. По свидетельству Карамзина, обрадованные случаем отомстить мятежникам за непослушание, орды татар рассыпались по суздальским и владимирским землям, сея всюду смерть и ужас. Охваченные страхом люди бросали свои жилища и бежали подальше в леса и болота, где их не могла достать татарская конница.

Великий князь Андрей Ярославич сам едва спасся, ушел с остатками своей дружины на Новгород, но жители отказали ему в прибежище, посчитав за заклятого врага новгородского князя Александра Невского. Дождавшись свою княгиню в Пскове, пошел оттуда на Колывань или Ревель, а затем через Ригу отбыл на судне в Швецию, и как отметил Татищев, «там местер встретил его, и принял его с великою честию». И не удивительно, как еще его мог встретить правитель страны Биргер ярл, заклятый враг князя Александра, сам в 1240 году чудом оставшийся в живых при избиении шведов в устье Ижоры, когда те пытались захватить Великий Новгород.

Кстати, в «Саге о конунге Хаконе» есть еще один фрагмент, представляющий интерес для историков, так как нижеприведенных сведений о деятельности за рубежом князя Андрея Ярославича мы не найдем ни в одной русской летописи: «Когда Хакон конунг стоял у Линдисхольма, Биргер ярл был к востоку от реки со своим войском близ Guiibergseid. У ярла было 5000 человек. Там было с ним много знатных мужей <…> и многие другие знатные вожди из Швеции. Там был также с ярлом Андрее, конунг Surdalir (Суздаля. — Авт.), брат Александра, конунга Хольмгарда; он бежал с востока от татар». («Сага о конунге Хаконе», перевод Е. А. Рыдзевской.)

Выяснилось, что в Швеции он стал служить в войске правителя страны, Биргера ярла, и участвовал в военных действиях с Норвегией. По свидетельству Татищева, князь Андрей Ярославич три года находился у шведов, а затем был прощен братом и в 1255 году вернулся на Русь, где до своей кончины княжил в Суздале.

В «Саге о конунге Хаконе» после всех указанных событий имеется еще одно интересное сообщение. В саге этот текст не датирован, находится в заключительной главе, где дается обзор деятельности норвежского короля Хакона, в основном строительной. В этом фрагменте саги находятся сведения об удивительном крещении биармов в Норвегии: «Король Хакон приложил большее, чем кто-либо из владетелей после короля Олафа Святого, старание к тому, чтобы утвердить христианскую веру в Норвегии. Он озаботился выстроить храм в Тромсе и ввел христианство в этом приходе. К нему пришли также многие из биармийцев, которые бежали с востока, прогнанные набегами татар. Он обратил их в христианство и уступил им для жительства так называемый Малангерский залив». (Перевод С. К. Кузнецова.)

Норвежские историки П. Мунк, О. Йонсен и др. обычно относят это известие к 1238 году, поскольку в нем упоминается нашествие татар, происшедшее именно в это время на Владмиро-Суздальскую и Новгородскую земли. Однако точность подобной датировки сомнительна, совершенно справедливо заметила Е. А. Рыдзевская,[30] так как помимо этого нападения татары и позднее появлялись в северной половине Восточной Европы, указав на 1252 год.

Самое главное, исследовательницу волновал один вопрос: кто подразумевался под именем сбежавших от татар «бьармов». Это были явно не саамы и не карелы, — автор саги их хорошо знал и обязательно бы назвал своими именами, — а какое-то совершенно другое племя, жившее на севере Восточной Европы. «Тогда это биармы, жители Биармии скандинавских саг, т. е. скорее всего Подвинья», — справедливо задает она вопрос. Историка смутило одно обстоятельство: уважаемая Елена Александровна посчитала, что они бежали за несколько тысяч верст по суше через северные леса и горы в Норвегию от татар, не доходивших севернее суздальской и новгородской земли. Поэтому она не могла с полной уверенностью сказать, что действительно эти люди (биармы) могли бежать с указанных мест. А Рыдзевская была очень близка к отгадке.

В 1252 году, когда бежал князь Андрей, татары беспощадно расправились с населением суздальской и владимирской земли. Бросив скот, свои пожитки, людям пришлось уходить подальше в непроходимые леса и болота, куда не мог добраться конный татарин, пешком же он не умел ходить.

Многие подались на Север, пробираясь туда древними водными путями, проложенными предками, — по рекам, волокам, до самой Северной Двины, к побережью Белого моря. Узнав от беженцев о нашествии татар, жесткости и беспощадности кочевников, местное население — жителей Подвинья — биармов скандинавских саг сразу охватила паника. Некоторые из них, не выдержав, в страхе собирали свой нехитрый скарб, грузили в ладьи и уходили в Белое море. Издревле знакомым для них маршрутом шли вдоль восточного берега Терского наволока, огибали Нордкап и, оставляя слева по борту Финмаркен, приходили к Тромсе.

Нельзя исключить и того, что биармам, как данникам Великого Новгорода, было известно о заключении накануне, в 1251 году, мирного договора между королем Хаконом и новгородским князем Александром Невским. Следует признать еще один момент: коренные жители Подвинья (биармы или летописная чудь заволоцкая) могли даже быть проводниками в морском походе княжеского посольства в Норвегию, так как это был самый безопасный путь к королю Хакону. Давайте вспомним, в каких «дружеских» отношениях в это время находились два правителя — Александр Невский на Руси и Биргер ярл в Швеции. Наверняка второй воспользовался бы возможностью захватить в Балтийском море посольские суда русского князя и отомстить. Причем Швеция, как выше упоминалось, в это время находилась в состоянии войны и с Норвегией.

Наверное, многих сразу же смутило то обстоятельство, что посольство Александра Невского, как в саге говорится, прибыло в Норвегию зимой. Как же можно добраться до Норвегии в такую стужу? А именно это сообщение саги как раз, наоборот, и подтверждает вероятность нашей гипотезы. Ведь посланцы Александра Невского могли спокойно добраться на санях и на оленьих упряжках по зимнику до Колы, а оттуда (из незамерзающего круглый год Кольского залива) уже на мореходных судах прийти во владения норвежского конунга Хакона.

Н. М. Карамзин через Тормода Торфея знал о приходе и крещении биармов в Норвегии. К сожалению, как сторонник отождествления Биармии и Перми, невольно ввел читателей своего бессмертного труда в заблуждение. Подводя итоги княжения Святослава Всеволодовича, Александра Невского и Алексея Ярославича в 4-м томе своего бессмертного труда, в заключении главы историк указал на распространение завоеваний татарской Орды. При этом, ссылаясь на «Историю Норвегии», он уверено написал, что «моголы более и более распространяли свои завоевания и чрез Казанскую Болгарию дошли до самой Перми, откуда многие жители, ими утесненные, бежали в Норвегию, где король Гакон обратил их в веру христианскую и дал им земли до поселения». Но в «Истории Норвегии нет упоминаний о Перми, там говорится о Биармии.

Ошибся великий историк, не было такого, — севернее Владимира и Суздаля татары земель не завоевывали (за исключением Великого Устюга, где иногда собирали дань) и до Перми никогда не доходили. Не могли исландские писатели указать в сагах и нашу летописную Пермь, так как они такого топонима и тем более этнонима не знали. Неверное отождествление Биармии и Перми привело Карамзина к ошибочному выводу, что татары так далеко проникали на Север и чуть ли не покорили Пермь, жители которой якобы убежали до самой Норвегии.

 

Если следовать хронологии походов скандинавов на Русь, то в летописях под 1284 годом отмечен приход шведского отряда на лойвах и шняках под начальством воеводы Трунда по Неве в Ладожское озеро для сбора дани с подвластных Новгороду корел. Новгородцы иладожане под руководством посадника Семена заняли на ладьях устье Невы и, дождавшись возвращения шведов, напали и разбили последних, захватив добычу и пленных.

А в 1293 году был осуществлен последний третий шведский Крестовый поход на Карельский перешеек и в Новгородскую Карелию. Это произошло после смерти шведского короля Магнуса I, сына Биргера ярла, когда опекуном его маленького сына, тоже по имени Биргер, стал маршал Торкель Кнутссон, и правление страной фактически перешло в его руки. Он продолжил ту же захватническую политику, которую вел до него Биргер ярл. Для окончательного обращения финнов в христианство, а также распространения шведского владычества дальше на восток он и организовал этот поход. Сам маршал, естественно, в этом вояже участия не принимал.

Подробности Третьего крестового похода можно узнать из Хроники Эрика или Древнейшей шведской рифмованной хроники, составленной примерно в 1320–1335 годах. В ней говорится, как шведы ходили в языческую землю, захватили территорию части Карельского перешейка, построили в тех краях крепость из дикого камня и назвали ее Выборгом, по словам автора «Хроники», теперь «это — преграда, сдерживающая язычников». Шведским посадником в крепости сделали фогта, который «покорил карелов и всю их землю с 14-ю погостами, большими и малыми». Затем ими был взят город Корела (Кексгольм, ныне Приозерск), «много язычников было там побито и застрелено в тот самый день, а тех, что были взяты в плен, они увели к себе в Выборг». Но тут подошли новгородцы и стали атаковать город днем и ночью. Оставшись без пищи, шведы смогли продержаться всего лишь шесть дней. Потом вышли из-за стен города и стали биться с новгородцами, где все и полегли на поле боя, за исключением двух шведов, которым удалось каким-то чудом уцелеть. И как пишет автор Хроники далее, «после этого островом там владели русские и сильно укрепили его, и посадили там мудрых и храбрых мужей, чтобы христиане (шведы — католики. — Авт.) не приближались к этому месту».

Историки отмечают, что Выборг издавна был важным пунктом для карельских и приладожских (через Кексгольм) торговых путей. Кроме того, он имел также значение для связи с устьем Невы через Бьёрке в Финском заливе. Древнейший Выборг находился, как полагают ученые, на острове Линнасаари, к северу от того острова, на котором расположена крепость, поставленная шведами. Корела — карельский центр и торговый пункт на пути из ладожского озера в Финский залив мимо Выборга, здесь и было карельское укрепление, «городок», которое захватили шведы.

Тем не менее после Третьего крестового похода за Новгородом все равно осталась старая новгородско-карельская область Корела с городом Корелой (Кексгольмом) и Приладожьем, а также основная часть Карельского перешейка.

Прошло относительно спокойных два года, пока снова, по указанию неуемного маршала Торкеля Кнутссона, шведы не возобновили атаки на новгородские земли. В 1295 году шведский гарнизон крепости Выборг, а также набранное свеями финское ополчение после ухода русских сторожевых отрядов снова захватили в устье реки Вуокса город Корелу и основали здесь свою крепость Кексгольм.

Новгородцы оказали новому захвату очень слабое сопротивление. Хотя Н. М. Карамзин пишет, что они взяли приступом ту крепость, не оставив ни одного шведа живым, срыли вал и, «чувствуя необходимость иметь укрепленное место на берегу Финского залива, возобновили Kопорье», однако, на наш взгляд, В. Н. Татищев объективнее и несколько иначе рассказал об этой войне со шведами, все было не так просто. Когда великий князь Андрей Александрович узнал, что «свеи поставили град на Корельской земле», он отправил с новгородским ополчением князя Романа Глебовича, Юрия Михайловича и тысяцкого Андрея. Татищев пишет, что у града свейского много новгородцев полегло, многих ранили. А затем наступила оттепель, и «была нужда великая и людям и коням. И едва возвратившись, ушли восвояси, и многие мертвые остались».

Не всегда все складывалось удачно для наших предков, были и такие странные победы-поражения. Вероятней всего, в Новгороде не оказалось того человека, кто мог бы хорошо организовать поход против шведских захватчиков, великий князь Александр Невский к тому времени уже почти сорок лет как почил. А Матушку-Русь в очередной раз раздирали склоки и ссоры, причем каждое княжеское решение надо было принимать через Золотую Орду, и споры между удельными князьями разрешал тоже татарский хан. Кроме того, в 1299 году, вероятно, видя такую слабость и зависимость Руси, ливонские рыцари осадили Псков, а после взятия города разграбили монастыри и церкви, «убили много безоружных монахов, женщин и младенцев» у так сообщил Карамзин об этом бедствии.

Естественно, отсутствие достойной русской реакции на эти захваты территории вызвало новую волну шведской экспансии. Да и шведский маршал Торкель Кнутссон все никак не мог успокоиться, ему необходимо было укрепить свои позиции на востоке, поэтому в 1300 году он организует очередной поход в Заморье, в новгородские земли. О подробностях этого похода также можно узнать из «Хроники» Эрика.

В Троицын день 1300 года собрались шведы в поход. От имени короля Торкель собрал отличный флот, какого, якобы, раньше не было, имея на борту 110 шняк около 1100 человек. Преодолев море, они вошли в Неву, поднялись до устья реки Охты и построили крепость, назвав ее Ландскроной. Она предназначалась для закрытия новгородцам выхода из Ладожского озера в Финский залив. Для постройки намеченной крепости на Неву прибыли также строители, на судах доставили различные материалы и вооружение.

Шведы решили поставить крепость, по словам автора «Хроники», между Невой и Черной рекой на мысу, где сходятся обе эти реки. Новгородцы, как только об этом узнали, «снарядились в большой поход в ладьях и на конях, рассчитывая на полный успех». Узнав о приближении новгородского войска, шведы собрали несколько судов, и по Неве стали продвигаться к Белому (Ладожскому) озеру. У них было не более 800 человек, во главе которых стоял военачальник по имени Харальд. Им дали задание, что на одном из островов находится более тысячи язычников, которых надо уничтожить.

Автор «Хроники» не забыл указать на размеры Ладожского озера и дать описание новгородских земель: «Белое озеро — как море… Русская земля лежит к юго-востоку от него, а Карельская — к северу, так как озеро их разделяет». Когда шведская флотилия вошла в озеро, поднялся сильный ветер и начался сильный шторм. Буря их застигла неожиданно, они стали «держать путь в Карельскую землю и высадились на берег близ деревни на реке» рано утром, когда начало светать. Вытащили шняки на берег, чтобы уберечь флот от больших волн. Все промокли и устали, поэтому пробыли там пять дней и, как отмечено в «Хронике», «убивали людей и сожгли их селение и много ушкуев старых и новых; они разрубили и сожгли их челны». Когда наступила тихая погода, свей засобирались в обратный путь, да и съестные припасы почти все закончились. Когда они вернулись на Пеккинсаар (Орехов остров), где базировался их передовой отряд, одни остались там, а другие стали спускаться вниз по Неве к основному войску в Ландскрону.

Когда шведы стояли на Ореховом острове, далее свидетельствует «Хроника», вскоре увидели, что вдоль берега реки идет вооруженное войско с численностью около 1000 готовых к бою людей: «Когда русские пришли туда, видно было у них много светлых броней; их шлемы и мечи блистали; полагаю, что они шли в поход на русский лад». Поняв, что сейчас им не сдобровать, свеи спешно собрались и стали уходить вниз по Неве. А русские сделали из сухого дерева плоты (брандеры) и подожгли, так что они ярко горели, и пустили их вниз по течению, рассчитывая при их помощи сжечь шведские корабли. Большая часть горящих плотов остановилась на реке, так как шведы догадались поперек реки положить большую сосну для того, чтобы горящие плоты не достигли шняк и не повредили их.

В нападении на крепость Ландскрону участвовало, по словам шведского летописца, 31 тыс. новгородцев, во что с трудов верится, здесь явное преувеличение древнего писца. Не будем пересказывать все перипетии боя, причем шведская «Хроника» страдает тенденциозностью, хвастливостью, что характерно для всех документов такого рода, составленных в давнишние времена. Атаковав несколько раз строящуюся крепость, а уже были вырыты глубокие рвы, которые не давали возможности для полноценной атаки новгородцам, последние вынуждены были вскоре уйти «в течение одной ночи и говорили, что слишком поспешили туда прийти».

В течение лета шведы построили крепость. Оставив снабжение, вооружение и людей, к осени шведское войско засобиралось домой. В Ландскроне осталось 300 человек, из которых было 200 воинов и около 100 человек обслуги. В начале сентября шведская флотилия вышла к устью Невы и стала в ожидании попутного ветра. Молодым воинам не хотелось ждать у моря погоды, и «велели они вывести на берег своих боевых коней, и прошли они с огнем и мечом по Ижоре и по Водской земле, жгли и рубили повсюду, где им сопротивлялись». Как хвастливо заявил автор «Хроники», молодые разбойники «вернулись к кораблю и отплыли они на родину, а язычники остались на своих пожарищах и помешивали тлеющие угли». Шведы вернулись домой к 27 сентябрю 1300 года, где были встречены с почестями королевской семьей.

Незавидное положение оказалось у тех людей, которые остались в крепости: за лето припасы попортились, мука слежалась, от тепла стала затхлой. Многие из них заболели самой страшной северной болезнью — цингой, от которой кровоточат десны и выпадают зубы, а в дальнейшем человек вскоре умирает. Дисциплина расшаталась, многие роптали на свою незавидную судьбу и заброшенность, а люди все умирали и умирали, вскоре уже хоронить было некому, — к весне 1301 года крепость почти полностью опустела.

В мае к ней пришло большое войско новгородцев, владимирцев и карел. Но перед этим, как свидетельствует «Хроника», поначалу в тех местах появился небольшой отряд, чтобы забить сваи в устье Невы — это помешало бы свободному проходу судов в море. Произошли стычки между оставшимися в живых шведами и устроителями преграды. Когда же подошли основные силы Великого Новгорода, началась осада крепости. Русские, якобы, не переставая шли на приступ днем и ночью. Только с кем было новгородцам воевать, по словам того же хрониста, в крепости оставалось всего 16 человек, поэтому вызывает справедливое сомнение о долгой осаде укрепления. Вскоре внутри крепости загорелись внутренние постройки, и русские вошли с рукопашным боем. Остатки свеев покинули крепостные стены и закрылись в погребе. Только после обещания новгородцев, что шведы будут живыми взяты в плен, последние защитники крепости вышли с поднятыми руками на милость победителя. И как гласит «Хроника», «после того, как пленных поделили, и с этим было покончено, и добыча взята, а крепость та сожжена, все русские отправились домой, и увели с собой пленных». Только кого было делить-то и уводить в плен?

А как же описывают эти события наши летописцы и историки? Карамзин пишет, что под водительством маршала Торкеля была действительно построена крепость Ландскрон, илиВенец земли «в семи верстах от нынешнего С.-Петербурга, при устье Охты». В летописях говорится, что в Новгороде тогда не было великого князя, поэтому новгородцам самостоятельно сложно было организовать действенную защиту северных земель. «Чувствуя важность сего места», пишет далее историк, «они убедительно звали к себе великого князя Андрея, который (обратите внимание!) долго медлив, наконец, весной 1301 года пришел с полками низовскими (владимирскими и суздальскими. — Авт.)». А другой князь Михаил Ярославич тоже хотел идти к берегам Невы, но, узнав, что крепость пала, вернулся. После взятия шведской цитадели новгородцы сравняли ее с землею. Хотели бы еще раз подчеркнуть, что эта крепость, просуществовавшая всего один год, стояла как раз в том месте, где через 400 лет будет построен Петербург.

Походы против новгородцев не принесли Швеции никаких выгод, а только стоили им больших потерь в людях и флоте, особенно вспоминали страшную трагедию, связанную со строительством крепости Ландскроны. По-видимому, все это вызвало неудовольствие рыцарей шведским королем Биргером и его опекуном, небезызвестным Торкелем, да и простой народ тоже роптал, обложенный большими налогами. В конце концов, «козлом отпущения» стал «герой» новгородского похода, маршал Торкель Кнутссон, обвиненный во всех смертных грехах. Его привлекли к суду и в 1306 году предали смерти. А через некоторое время два родных брата арестовали самого короля и захватили власть. Выйдя из темницы через четыре года, Биргер, женатый на датской принцессе, вынужден был искать защиты и помощи у Дании. По его приглашению страну наводнили целые толпы немецких наемников, с помощью которых между родственниками разгорелась междоусобная война. Эти чужеземцы опустошили страну как саранча.

Вероятно, когда были разграблены шведские селения, эти разбойники обратили свой взор на восток, на богатые новгородские земли. Как отмечено в древнерусских летописях, «В лето 6821 (1313) выеха посадник ладожьский с ладожаны в войну, и немци изъехаша Ладогу, и пожгоша». Немцы (как называли на Руси всех других иноземцев от слова немые, т. е. не говорящие на русском языке) вошли по Неве в Ладожское озеро, неожиданно напали на город Ладогу, разграбили его, а затем сожгли. Позже, как отметил Карамзин, обиженная на новгородских правителей корела впустила в Кексгольм шведов, где было перебито много русских. Но как только к городу подошел со своей дружиной новгородский наместник Федор, корелы тут же перешли на сторону новгородцев и старательно помогали им уничтожать шведов-немцев.

В летописях зафиксировано еще одно нападение этих пиратов, только уже на купцов с Обонежья (с берегов Онежского озера): «Приходиша (в 1317) немци в озеро Ладожское и побита много обонижъских купец». Ответная реакция новгородцев была адекватной; выйдя в Финский залив, они произвели ряд набегов на шведские укрепления финского побережья, взяли город Або, где жил епископ, и с большой добычей вернулись обратно. Это произошло в последние годы правления короля Биргера, после чего тот с женой бежал в Данию, чтобы не попасть под острый топор палача.

В 1319 году в Швеции произошло знаменательное событие: королем становится трехлетний Магнус Эрикссон (1316–1374), племянник сбежавшего в Данию Биргера. Более того, одновременно ему досталась и вторая корона соседнего государства, где норвежцы провозгласили его своим королем. Как раз в это время умер его дед по материнской линии — норвежский король Хакон V Длинноногий (1270–1319). Таким образом, оба государства соединились посредством унии. До совершеннолетия короля страной управляли регенты.

А в 1322 году шведы снова предприняли боевой поход к городку Кореле, но не смогли его взять. Для отражения шведской агрессии по просьбе новгородского вече прибыла в карельскую землю дружина московского князя Юрия Даниловича, которая сразу направилась к Выборгу. Осада крепости, длившаяся почти месяц, и даже применение 6пороков (стенобитных орудий) результатов не дала. Однако, как сообщает СМ. Соловьев, было перебито много шведов и часть их взята в плен, которых отправили в Низовскиеземли (в Суздаль).

Ожидая ответной реакции со шведской стороны, новгородцы спешно стали готовиться к обороне. В первую очередь укрепили исток Невы, в 1323 году поставили на Ореховом острове городок Орешек (позже Нотебург, затем Шлиссельбург) для предотвращения набегов шведов из Финского залива через Неву на русское побережье Ладожского озера. Но тут шведы неожиданно пошли на мировую, вместо вооруженного войска прибыли их послы и предложили новгородцам заключить мирный договор.

Юный король Магнус Эрикссон прислал своих вельмож и готландских купцов к великому князю Юрию Даниловичу с посланием о мире, и 12 августа 1323 года был заключен вечный Ореховецкий договор между Новгородом и Швецией о разграничении владений. Граница устанавливалась от устья реки Сестры по всему ее течению вверх и далее по реке Вуоксы до Ладожского озера к югу от города Корелы (Кексгольма). По этому договору Швеция обеспечивала новгородцам свободу торговли и плавания в Финском заливе и шведских водах. Но при этом Новгород утратил три карельских округа: Саволакс, Яскис и Эйренпяя (Эврепя).

В правление того же короля Магнуса, который, как уже знаем, являлся одновременно носителем второй короны, в 1326 году новгородцы заключили мирный договор на 10 лет и с норвежцами. По этому договору подтверждались существовавшие границы и устанавливалось право взаимного беспрепятственного проезда новгородских и норвежских купцов для торговых сношений между обоими государствами.

Так называемый вечный мирный договор действительно оправдал свое определение и просуществовал долгое время в течение нескольких веков. Это соглашение между Новгородской республикой и Шведским государством фактически действовало 155 лет (1323–1478), а затем был признан как сохраняющий силу мирный договор между Московским царством (Русским государством) и Швецией еще в течение 117 лет (1478–1595). В общей сложности Ореховецкий мирный договор действовал, продлеваясь на разные сроки, в течение 272 лет, т. е. действительно оказался вечным. Он был аннулирован (заменен) лишь Тявзинским договором 1595 года.

Но в 1337 году шведы, как позднее выяснилось, без ведома правителей страны нарушили мир. Как писал Карамзин, свеи укрыли в Выборге мятежных корел, восставших против новгородцев; помогли им «умертвить купцов ладожских, новгородских и многих христиан греческой веры, бывших в Корелии»; грабили на берегах Онежского озера, сожгли предместье Ладоги и хотели захватить Копорье. Новгородский посадник Федор Данилович со своим войском пытался облагоразумить пришельцев, и в конце концов те ушли из Копорья. Но тем менее, узнав о бесчинствах, обозленные новгородцы преследовали шведов до самого Выборга, где новгородская дружина в окрестностях города все порушила огнем и мечом. Вскоре комендант крепости взмолился, чтобы не трогали их, объясняя это тем, что его предшественник сам затеял эту войну, а шведский король желает мира. После чего пришлось снова подписывать договор, «согласный» Ореховецкому.

Однако в годы своего правления в Швеции и Норвегии его нарушил сам же инициатор первого мирного договора, причем это случилось дважды. После смерти регента Матса Кетильмундсена, много сделавшего для устроения шведского государства, с 1337 года повзрослевший король Магнус Эрикссон стал править государством самостоятельно. По натуре он был слабохарактерным, расточительным и развратным человеком. Содержание его пышного двора очень дорого обходилось шведам, постоянные пиры на широкую ногу этого баловня вызывал ропот у народа. А тут еще произошло сильное землетрясение в Норвегии, потрясшее страну. Народ соседнего государства также возмущался бездействием и равнодушием своего правителя. Для обеих стран наступили недобрые времена.

Более того, Магнус, являясь приверженцем католической веры, вспомнил своих предшественников и решил устроить новые Крестовые походы на новгородские земли, которые совершил дважды — в 1346 и 1348 годах. Как писал Карамзин, король Магнус, «легкомысленный и надменный, вздумал загладить грехи своего нескромного сластолюбия, услужить папе и прославиться подвигом благочестивым». Для этого он собрал в Стокгольме государственный совет и предложил силой обратить русинов в католическую веру, требуя для похода денег и людей. Но Магнус получил только людей, наняв вдобавок за счет тощего шведского кошелька немецких воинов (датчан). Это было продолжением той же внешней агрессивной политики XIII века, только в отличие от прошлых лет уже не сильного государства, а значительно ослабленного за годы его правления. Экспедиции оказались неудачными.

Прибыв второй раз в 1348 году к острову Березовому на реке Неве, Магнус послал гонцов к новгородцам, чтобы поспорить, чья вера лучше — «римская ли греческая»; и пообещал, что жители Новгорода пускай лучше добровольно примут их веру, в противном случае он заставит это сделать силой. Не ожидая такой наглости, новгородцы, естественно, взялись за оружие. А тем временем Магнус со своим многочисленным войском подошел к стенам крепости Орешек, предлагая жителям городка переменить веру или принять смерть. Хотя Орешек и сдался Магнусу, подоспевшие дружины, прибывшие через Ладогу, ударили по врагу, нанеся ему ощутимые потери. На берегах Ижоры новгородцы сумели уничтожить более 500 шведских воинов. Имея недостаток в съестных припасах, видя множество больных и раненых и зная, что новгородцы окружают со всех сторон его флот на реке Неве, легкомысленный король бросил на произвол судьбы свое воинство. В последние минуты он оставил в Невской крепости часть войска, а сам возвратился на родину «с одним стыдом» и десятью пленниками, взятыми в Орешке. При отступлении шведского короля произошло еще одно происшествие, описание которого не найти в трудах наших великих историков. Об этом можно узнать из Новгородской Карамзинской летописи, где приводится рукописание свейского короля Магнуса о днях пребывания его в Гардарики: «И яз, того не радя, пошол есмъ за год к Орехову съ всею Свеискою землею. И срете мя весть, оже новгородци под Ореховцемъ, и аз пошол под Копорью, и под Копорьею нощь всю былъ, и весть ко мне пришла, оже новгородци на вукре земли. И яз, то слышав, побегл есмъ прочь, и пороки посекль, и вста буря силна в валу, и парусовъ не знаити, и потопи рати моей много на усть Норовы реки, и едва пришел есмь и свою землю съ останомь рати».

В следующем, 1349 году, после продолжительной осады, начатой осенью предыдущего года, новгородцы приступом овладели крепостью Орешек. Чтобы прекратить проникновение шведских судов вверх по Неве и защитить крепость Орешек от нападения шведов, новгородцы заложили на месте разрушенной Ландскроны новую крепость Канцы, позже названную шведами Ниеншанц.

Новгородцы не забывали об увезенных за море пленниках, а среди них находился тысяцкий Авраам, боярин Козьма Твердиславич и другие знатные люди. Для устрашения и демонстрации своей силы новгородское войско, возглавляемое тысяцким Иваном Федоровичем, подступило в марте 1351 года к Выборгу и осадило крепость, но не стало ее брать, а опустошило Выборгский лен.[31] Поэтому королю Магнусу ничего не оставалось делать, как согласиться на мирные переговоры с Новгородом летом того же года, а также идти на обмен руских заложников на шведских пленных и в очередной раз подтвердить незыблемость Ореховецкого мира. Значительно позже, после отрешения Магнуса от власти и отсидки в тюрьме Стокгольмского замка в течение семи лет, он сказал пророческие слова, которые приводит Новгородская Карамзинская летопись: «И все то мене Богъ казнил за мое высокоумье, что есми напустил на Русь на крестном целовании. И ныне приказываю детем своимъ, и братьи своей, всей земли Свеискои, не наступаитеся на Русь на крестномъ целованъи. А кто наступит, на того Бог, крестъ животворящий, и сила Господня, и огнь, и вода, и казнь, коею же и мене Богъ казнилъ за мое злосердьство и высокоуиме».

Затем, впервые за всю историю правления в Швеции, в 1389 году к власти пришла женщина — дочь датского короля Вальдемара IV Маргарет. После смерти отца из-за отсутствия наследников по мужской линии эта умная и волевая женщина водрузила на свою прекрасную голову королевскую корону Дании, позже она становится и королевой Норвегии, выйдя замуж за норвежского конунга Хакона. Когда он умер, Маргарет, таким образом, становится королевой всей Скандинавии.

В начальные годы правления Маргарет в Швеции была предпринята еще одна попытка нападения на новгородские земли. СМ. Соловьев в своем фундаментальном труде «История России» отметил, что в 1392 году приходили шведские разбойники на Неву, взяли села по обе стороны реки, не доходя пяти верст до города Орешка, но князь Симеон Ольгердович догнал и разбил их. Здесь говорится о Симеоне (Лугвении) Ольгердовиче, литовском князе из рода Гедеминовичей, женатом на дочери великого князя московского Дмитрия Ивановича Донского, великой княгине Марии. В 1389 году Симеон был приглашен новгородцами и сел княжить в Новгороде.

«Выборгские» шведы в 1395 году совершили новое нападение на город Яму, а в следующем году, сообщает Соловьев, снова атаковали Корельскую землю, где разгромили и сожгли Кирьяжский и Кюлалакский погосты. В 1397 году они взяли семь сел у города Яма.

В июле того же года Маргарет созвала Государственные советы всех трех государств, которые приняли закон, получивший название Кальмарской унии. Он гласил, что отныне Дания, Норвегия и Швеция будут иметь одного короля, эти скандинавские государства не будут воевать между собой, что договоры с иноземными государствами будут общими для всех трех стран. Таким образом, внешнюю политику Швеции определяла королева Маргарет. Вследствие этого с конца XIV и до конца XV века, примерно на 100 лет, наступает затишье в вооруженных конфликтах на русско-шведской границе. Нарушения границы, взаимные набеги становятся редким явлением. За период с 1397 по 1495 год между Швецией и Новгородом не происходило больше ни одной войны, за исключением отдельных вылазок «выборгских» шведов.

Одну из них они предприняли в 1411 году, совершив набег на новгородские земли, в результате которого был разорен пригород Корельский. В ответ на это новгородцы во главе с князем Симеоном Ольгердовичем, преследуя шведов, вошли в пределы Финляндии, где заняли ряд селений в районе Выборга, и как утверждает Соловьев, «села повоевали и пожгли, народу много перебили и взяли в плен». А 26 марта русские, напав на Выборг, заняли его предместье.

В том же, 1411 году, по сообщению летописцев, заволочане (двиняне) совершили поход на судах на мурманов (норвежцев) под начальством двинского посадника Якова Степановича. Последние, по выражению Соловьева, «отомстили в 1419 году: пришло их 500 человек в бусах и шнеках к берегам Белого моря, повоевали одиннадцать мест; заволочанам удалось истребить у них только две шнеки». Об этом нападении норманнов отмечено в Двинском летописце, Новгородской первой и Карамзинской летописях: «Того же лета 6927 (1419) пришедше мурмани войною в 500 человек с моря, в бусах и в шнеках, и повоеваши в Варзуге погост Корелскыи, и в земли Заволоцкои погосты в Неноксе, в Корельскомь монастырь святого Николы, Конечный погост, Яковлю Курью, Ондреанов берег, Кигъостров, Керьостров, Михаилов монастырь, Циглонимь, Хечинема; 3 церкви съжгли, а христианъ и черноризцовъ изсекли. И заволочане избита две шнеки мурманъ, а инии убежащи за море». С этим нападением норманнов связано одно интересное событие, произошедшее непосредственно на земле Биармии.

До большевистской революции 1917 года в церкви деревни Цыгломень, что расположена ниже Архангельска на левом берегу Северной Двины, находилась древнейшая чудотворная икона Пресвятой Богородицы Двинская. По преданию, она прежде принадлежала папе римскому святому Клименту. Древнее сказание сообщает, что в 1419 году в Архангельский край проникли норманны, разорили Двинскую страну и захватили деревню Цыгломень. Она, как и все, что попадалось на пути их губительного шествия, была разорена огнем и мечом. Дикие полчища не пощадили и Цыгломенскую святыню — чудотворную икону Богоматери. Она также попала в пламень, но набожные жители этого селения извлекли из огня свою драгоценную святыню. «На иконе остались следы варварской дикости: дерзкая рука одного из норманнов нанесла иконе удар мечом, след от которого заметен и доныне», — утверждал век назад Е. Поселянин.[32] К сожалению, где сейчас находится эта удивительная икона, трудно сказать.